Подъем и упадок демократического движения в Риме в эпоху гражданских войн - Алексей Борисович Егоров

Тему популяров Х. Мейер рассматривает в специальной статье. Автор признает наличие определенного политического стиля, характерного для этой группы политиков, выражавшегося в совокупности лозунгов, принципов организации, политических методов и направленности законодательства. Это не означает, что они были единой политической партией, а собственно термин popularis относится лишь к политику, пользующемуся этим набором методов и лозунгов. Объединенные единым политическим стилем, популяры были весьма разнородны по своим убеждениям: среди них были умеренные и радикалы, аристократы и выходцы из народа, беспринципные карьеристы и люди, более или менее искренне верившие в возможность демократических перемен[198].

Американский исследователь Б. Тваймен, на наш взгляд, очень удачно разделил сторонников «просопографического направления» на две школы. Первая из них, школа М. Гельцера, отличается готовностью отдавать дань старым теориям и представлениям, тогда как вторая, школа Ф. Мюнцера, практически отрицает роль собственно «политических» факторов в римской политике, объясняя историю гражданских войн столкновением личных и клановых интересов[199]. Второй подход доминировал в историографии 30-50-х гг. XX века, тогда как, начиная с 60-х гг., в науке преобладает подход М. Гельцера. Сам Б. Тваймен считает, что родовые клиентелы уже не играют никакой роли в политической жизни Рима эпохи Поздней Республики, а на их место пришли клиентелы нового типа, основанные на политической зависимости. Политик, претендующий на успех (хотел он того или нет), должен был привлекать на свою сторону народные массы, деловые круги и муниципальные элиты, а позже уже и вооруженные силы, и города Италии и провинций[200].

Начиная с 60-70-х гг. XX века, многие ученые пытаются примирить теорию Т. Моммзена и концепцию «личных партий» (А. Астин, Э. Бэдиан, Р. Броутон, Э. Габба, Э. Груэн и др.)[201].

Эта тенденция нашла свое отражение в двух крупнейших международных изданиях, «Aufstieg und Niedergang der Römishen Welt» и «Cambridge Ancient History». Мы остановимся на двух статьях из этих изданий, несомненно, носящих программно-установочный характер, а именно — на статье Р. Броутона в ANRW и на главе I второго издания CAH, написанной одним из редакторов 9 тома Э. Линтоттом[202].

Считая невозможным написание серьезного современного исследования без учета просопографического материала, Р Броутон предостерегает от того, чтобы считать этот метод универсальной отмычкой к решению любой конкретной проблемы. Люди из одного клана могли оказаться по разные стороны политических баррикад, а личные связи далеко не всегда определяли взгляды политика.

Э. Линтотт отмечает, что поддержка родственников, как правило, касалась ситуаций, когда под угрозой оказывалась личная безопасность человека (судебные процессы, разорение, угроза убийства и т. п.) и могла не распространяться на политические конфликты. Оба автора подчеркивают, что свои интересы имели не только отдельные политики или кланы, но и большие группы людей, объединенных по социальному признаку (всадники, плебс, армия, италийские союзники), а крупные политические конфликты имели в своей основе серьезные экономические и политические причины.

«Двухпартийная схема» весьма долго продержалась в советской историографии, основой для ее сохранения был марксистский тезис о борьбе между крупной и мелкой собственностью, красной нитью проходящий через общую концепцию римской истории. Теория борьбы оптиматов и популяров преобладала в исследованиях В. С. Сергеева и С. И. Ковалева[203]. Так, С. И. Ковалев видел в движении Гракхов первую попытку осуществить в Риме демократическую революцию[204]. Партийная борьба продолжалась в период Югуртинской и Кимврской войн[205] и завершилась в 100 г. разгромом Сатурнина и Главции[206].

Наиболее острым это противостояние становится в 80-е гг., когда борьба марианцев и Суллы перешла в кровопролитную гражданскую войну, закончившуюся сулланской диктатурой и полным разгромом демократических сил[207]. Возрождение популяров началось после отмены сулланской конституции в 70 г. и завершилось в период консульства Цезаря (59 г.) и трибуната Клодия (58 г.)[208]. Победа Цезаря отчасти была победой популяров, но ее итогом стала не демократия, а военная диктатура. Эта теория в основном перешла в последующую историографию, претерпев значительную эволюцию в исследованиях Н. А. Машкина, и была практически полностью отвергнута С. Л. Утченко.

Н. А. Машкин, вероятно, впервые в отечественной науке четко сформулировал тезис о том, что античная партия, не имевшая центрального аппарата, фиксированного членства и четкой программы, может именоваться «партией» лишь условно[209]. Кроме того, отечественный исследователь выделяет классический период борьбы оптиматов и популяров, считая таковым время Гракхов и Сатурнина, и последующий период, когда эта борьба тесно переплетается с другими линиями конфликта и, прежде всего — с противостоянием могущественных политических и военных лидеров[210].

С. Л. Утченко решительно отказывается от «двухпартийной теории». Он еще более последовательно отвергает возможность применения понятия «партия» к римским политическим группировкам и считает возможным признать лишь существование двух идейно-политических течений — консервативно-аристократического и демократического, — в рамках которых действовало множество «личных партий», основанных на фамильных и клиентских связях и прочих видах зависимости[211]. Подвергнув тщательному анализу сами термины «оптиматы» и «популяры», отечественный ученый приходит к выводу, что ни один из них не может быть обозначением политической партии. Термины не представляют собой противоположные понятия и обозначают лишь определенные типы политика, также не являющиеся альтернативными[212].

Заканчивая обзор историографии, мы можем определить круг вопросов, на которые попытаемся ответить. Существовали ли в Риме объединения, сходные с политическими партиями Нового времени, и, если нет, то что они из себя представляли? Можем ли мы признать, что в Риме боролись две политические партии, сената (нобилитета) и народа, и, если нет, то содержит ли «двухпартийная схема» какое-либо рациональное зерно? Преобладал ли в Риме принцип «личной партии» или объединения носили преимущественно политический характер? И, наконец, что обозначали термины optimales и populares, и можно ли говорить об их противопоставлении?

Данная глава, как и вся работа, посвящена лишь части этой темы, вопросу о populares, а потому мы рассмотрим некоторые конкретные вопросы, связанные именно с ними. Можно ли говорить о некоем едином стиле политики популяров, и в чем именно он состоял? Кто входил и кто не входил в число популяров, была ли у них общая политическая программа? Имеются ли у популяров признаки современной партии и, наконец, были ли они демократической оппозицией сенатской партии?

Анализируя термин populares, мы можем опереться на несколько серьезных терминологических исследований. Это статьи «Populäres» Х. Мейера, «Optimales» Г. Штрассбургера и соответствующие разделы в трудах Ж. Эллегуара и «Res publica amissa» Х. Мейера.

Слово popularis (populares) происходит от populus и, в отличие от optimales, используемого только как существительное, образует ряд производных: глагол populare (пассивная форма — populari), прилагательное popularis, наречие populariter и, наконец, существительное popularis, populares. Это обстоятельство дало основание