Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Серебро под моими пальцами оказалось неожиданно теплым.

Глава 18

Вечер в игорном доме прошел под аккомпанемент шуршания карт, сухого стука костей и сдержанного мата проигравшихся господ. Благодаря Луке, который невидимой тенью зависал над плечами моих противников и едва заметно потирал перепонки пальцев, когда стоило прикупить или, наоборот, пасовать, мой ридикюль изрядно отяжелел. Двести рублей. Для кого-то — пыль, для меня нынешней — целое состояние, пахнущее свободой и возможностью не считать каждую копейку на извозчика.

— Двести рублей, Аннушка! — Лука прямо-таки лучился самодовольством, когда мы вышли на ночную улицу. Его полупрозрачная фигура в лунном свете казалась почти плотной, а в глазах плясали искры истинно бесовского азарта. — Это же три великолепных платья из лучшего шелка, с кружевами, от которых у кавалергардов начнется тахикардия. И еще раза три заглянуть в приличную ресторацию, чтобы не пахнуть этой твоей вечной жареной картошкой и унынием.

Я прижала сумку к боку, чувствуя приятную тяжесть нашего «навара».

— Это два моих месячных содержания, Лука. Так что умерь свои инфернальные аппетиты. Одно платье — черт с тобой, уговорил. Я и сама понимаю, что в моем нынешнем гардеробе только в гробу лежать прилично, и то — если гроб закрытый. И один поход в ресторан. Сейчас. Потому что я голодна как сто чертей, а дома мышь повесилась от тоски по сыру.

Мы выбрали уютное заведение с тяжелыми портьерами и запахом дорогого табака. Я заказала рыбу, запеченную в тесте с брусникой — блюдо, которое источало такой аромат, что даже у меня на мгновение закружилась голова.

Лука, материализовавшийся на соседнем стуле в образе бледного, но вполне светского молодого человека (никто, кроме меня, его, разумеется, не видел), балагурил без умолку. Он с видом знатока обсуждал достоинства соусов, критиковал густоту сливок и, казалось, окончательно расслабился, вонзая воображаемую вилку в мою реальную тарелку.

— Знаешь, — вещал он, поднося к носу бокал, — в соус из белых грибов стоило бы добавить каплю мадеры. Это придало бы ему ту самую нотку порочности, которой так не хватает местному шеф-повару. Но в целом... вполне съедобно для этого захолустья под названием Петербург.

Он продолжал рассуждать о кулинарных изысках, пока я методично расправлялась с рыбой. Но вдруг, в тот самый момент, когда его вилка должна была «проткнуть» сочный кусок теста с ягодой брусники, Лука замер. Его глаза, только что смеявшиеся, начали быстро бегать по сторонам. Он перестал дышать — если бесы вообще дышат для чего-то, кроме имитации жизни.

— Что случилось? — я непроизвольно принюхалась, ожидая почувствовать серу или ледяное дыхание другого беса, решившего заглянуть на ужин. Но пахло только брусникой, жареным маслом и душным, а потому, по всей видимости, дорогим парфюмом какой-то дамы за соседним столиком. — Чуешь кого-то из своих? Кто-то вошел?

Лука медленно опустил руку. Его лицо стало странно серьезным, почти застывшим.

— Нет... — медленно произнес он. — Я чую грехи. Человеческие. Совсем свежие, прямо-таки дымящиеся, как этот твой кусок рыбы.

Я замерла, глядя на него поверх бокала.

— Ты раньше об этом не говорил. С каких это пор ты стал детектором морального облика посетителей? Раньше тебя интересовала только толщина стейка, кошельков и качество моего кофе.

Лука моргнул, и его лицо тут же приняло привычное насмешливое выражение, но я заметила, как он судорожно сглотнул, словно подавился чем-то невидимым.

— Ну... я чуточку набрался сил, знаешь ли. Работа с тобой, Аннушка, — это постоянный стресс, а стресс требует компенсации. Ресторанная еда — это произведение высшего порядка, она питает не только плоть, но и тонкие материи. Видимо, настойка на бруснике открыла во мне новые таланты. Пустяки, дорогая, просто изжога от чужого прелюбодеяния за соседним столиком. У того господина с бакенбардами такие мысли в голове, что даже у меня хвост бы задымился, если бы он был.

Он явно врал. Проговорился о чем-то важном, о какой-то новой способности, и теперь неуклюже пытался увести тему в сторону. Но допрашивать его здесь, под прицелом взглядов официантов, было бы верхом безумия.

— Пропади до момента, пока я тебя не позову, — велела я ему, когда мы, наконец, добрались до дома. — Видеть твою хитрую физиономию больше не могу.

Дома я засыпала с ощущением странной тревоги, которая, впрочем, быстро сменилась усталостью. Завтра. Завтра я пойду к модистке. Я заслужила это чертово платье.

Меня разбудил стук. Не просто стук, а методичное, настойчивое вколачивание кулака в мою дверь, которое, казалось, ставило целью пробить брешь в мироздании. Я со стоном вынырнула из теплых объятий перины. В комнате было еще темно — тот самый серый, промозглый питерский предрассветный час, когда даже крысы предпочитают оставаться в норах.

— Да чтоб вас всех черти задрали по кругу! — прохрипела я, нащупывая тапочки. — Где мой бес, когда он так нужен? Где та мифическая служанка, о которой ты ныл вчера, Лука? Она бы сейчас послала этого дятла куда подальше, а я бы спала.

Я доплелась до двери, на ходу запахивая халат. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, заспанный, с красным носом и в кепке, натянутой на самые уши.

— От поручика! От Алексея Петровича! — выпалил он, протягивая мне конверт. — Велено в руки отдать, срочно!

Я моментально проснулась. Холодный воздух из коридора окончательно выветрил остатки сна. Выхватив конверт — пухлый, тяжелый, залитый густым слоем сургуча с каким-то невнятным оттиском — я кивнула пацану.

— Ой, Алеша, Алеша... Чего ты там так тщательно залил сургучом? Секреты государственной важности или просто избыток канцелярии? — бубнила я под нос, шагая в кухню.

Я не стала открывать письмо сразу. В этом была какая-то своя пытка и свой ритуал. Сначала — огонь. Печка неохотно затрещала, принимая сухие щепки. Потом — кофе. Черный, крепкий, пахнущий прошлой жизнью. Пока вода закипала, я успела быстро одеться в свое повседневное, понимая, что такие письма обычно не сулят спокойного завтрака в постели. Они призывают к моментальному выходу в мир, где всё ломается и болеет.

Сделав первый, обжигающий глоток, я сломала сургуч. Внутри лежал всего один лист, исписанный торопливым, но четким почерком Алексея.

«Анна Львовна, простите, что позволил себе так рано отправить к вам посыльного, но мне показалось, что вас интересует данное дело. Хочу встретиться с вами до службы