О евреях и словах - Амос Оз

Оригинальный текст стихотворения — настоящий шедевр. Его автор должен был бы стать великим знаменитым поэтом. А мы даже не знаем ее имени.

Личность поэта была установлена благодаря текстово-детективной работе израильского ученого Эзры Флейшера. Если его гипотеза верна, то крошечный кусочек бумаги с фрагментов стихотворения, озаглавленного «Супруги [или: супруге] Дунаша бен Лабрата», говорит о женском авторстве. Мы ничего не знаем об этой женщине из десятого века. Ее муж был предтечей сефардского золотого века; он первым начал писать светскую поэзию наряду с религиозной. Сколько еще обрывков текстов, выйдя из женских рук, канули в небытие?

Мы представляем, как они учатся читать за кухонным столом, у печи или забившись в уголок кабинета ученого отца. Некоторые отцы, вероятно, подзывали умных дочек к письменному столу, чтобы учить их, читать и спорить. Мы представляем, как отец страдальчески переводит взгляд с сына-тугодума на его смышленую сестру. Или как начитанная мать передает дочерям эстафетную палочку образования, «дает закон девушкам своим».

Наглядным примером являются три дочери Раши. У светоча библейских и талмудических толкований, Рабби Шломо Ицхаки, не было сыновей. И вот в средневековой Франции (а время было мрачное и тяжкое: в период Первого крестового похода погибли тысячи евреев, образование среди еврейских женщин было практически на нулевом уровне) Раши обучал своих девочек Торе и Гемаре. По имеющимся сведениям, как минимум две из них были очень талантливы. Дочерей звали Йохевед, Мириам и Рахель. Их ученые мужья и еще более ученые сыновья присоединились к Раши и вместе с ним создали новую школу философской мысли и толкований. Каким-то образом этот клан мудрецов пережил Крестовые походы, так что преемственность научной мысли успешно сохранилась.

Так они идут через столетия, эти ученые еврейские женщины. Философы и писательницы, купчихи и мыслительницы, замужние и одинокие, сефардские и ашкеназские дамы; кому-то из них повезло иметь отца-вдохновителя, кому-то довелось стать матерью-вдохновительницей. Поначалу их было очень мало, потом много. Вот входят Дульсея из Вормса и Ликориция из Винчестера — еврейки двенадцатого века с пером в руке. В Италии жены и дочери еврейских книгопечатников без посторонней помощи становились издательницами, переписчицами и литераторами. Властные сефардские матроны обладали политическим влиянием; они сами создавали себе доброе имя и авторский стиль: Бенвенида Абрабанель из пятнадцатого столетия, Дона Грация Наси и Девора Аскарелли из шестнадцатого. Оснат Баразани из Курдистана стала женщиной-раввином, таким же великим раввином, как ее отец и дед. Или даже более великим. С потрясающей Гликель из Гаммельна мы уже встречались. Восемнадцатый век породил Фреху бат Йосеф, марокканскую поэтессу и автора молитв. Рахель Морпурго, жившая в девятнадцатом веке, писала религиозные и светские стихи, которые впоследствии были опубликованы в сборнике «Арфа Рахели».

Древнее искусство женского разговора, которое упомянул и высмеял Талмуд, достигло поистине грандиозных высот в эпоху Просвещения среди хозяек берлинских салонов: Доротеи Мендельсон-Шлегель, Рахели Варнхаген, Генриэтты Герц. Они были прелестны и изысканны, легко находили общий язык с учеными, философами и писателями-романтиками, очаровывали и превосходили их умом, время от времени выходили за них замуж. Несколько десятилетий спустя Сара Бернар, дочь парижской музы и неизвестного отца, потрясла французскую театральную сцену и попала в кинематограф.

Почти в то же самое время на другом конце Европы — в среде чрезвычайно консервативного восточноевропейского еврейства — гений Ханны-Рахели Вербермахер, Людмирской девы, затмил и посрамил хасидских лидеров. Несмотря на их яростное сопротивление, она обзавелась учениками, стала самым настоящим хасидским ребе и оставалась таковым, пока ее не выдали замуж в надежде, что это заставит Людмирскую деву замолчать. Но она и после этого смогла расправить крылья и уехать в Иерусалим, где, по слухам, продолжала учить своих верных последователей до самой смерти.

Да, еврейских женщин часто принуждали молчать, как почти всех женщин в других культурах до наступления Нового времени. Те, о ком мы знаем, те, кого мы назвали, — лишь маленькие яркие пятнышки на большом темном покрывале, населенном миллионами людей, о которых мы никогда не услышим.

Оснат Баразани — еще одна еврейка, вопреки всем преградам занявшая должность раввина и просиявшая ярким светом в истории (которую традиционно писали мужчины) благодаря мощи своего интеллекта уже в ту эпоху — в семнадцатом веке, в городе Мосуле. Читая об Оснат, можно получить некоторое представление об упорном, аскетическом выживании евреев-и-слов. В одном из источников сказано, что Оснат попросила Бога запечатать ее утробу, чтобы она могла направить всю свою энергию на учебу — но только после того, как родит сына и дочь. Другая история гласит, что ее синагога сгорела дотла, но только после того, как Оснат произнесла некое заклинание, так что священные книги остались невредимы. Вот опять, тот же набор: дети и книги. Основа непрерывности традиции.

Девятнадцатое столетие и начало двадцатого для многих еврейских женщин стали поистине благодатным временем. Во всех уголках Европы, зачастую продолжая носить традиционный наряд и по-прежнему ведя хозяйство, они дорывались до книг и читали, читали с неутолимой жаждой, прокладывали путь своим дочерям и внучкам. Теперь это были уже не только священные тексты, не только религиозные сборники для женщин, такие, как «Цена у-рэна», но и романы, стихи, история, география, научные и практические пособия, современные языки. К концу девятнадцатого века, как утверждает Ирис Паруш, еврейки были самыми активными читательницами Европы.

Даже сохраняя очень традиционный образ жизни, эти женщины теперь могли найти достойное применение своей мудрости. В прекрасных семейных мемуарах Исаака Башевиса Зингера «Папин домашний суд» фигурирует его чрезвычайно умная и начитанная мать, преданно служившая его набожному отцу, для которого имел значение один лишь Талмуд. Отец никогда не смотрел на женщин, и даже не предлагал стул истицам, приходившим к нему в дом в поисках правосудия. Но вот прабабушку Зингера по отцовской линии, Гинде-Эстер, так почитали за мудрость и благочестие, что рабби Шалом из Белза самолично усаживал ее среди гостей на своем тише (исключительно мужском застольном собрании) всякий раз, когда та приходила к нему. Гинде-Эстер даже носила молитвенную рубаху — сугубо мужской атрибут. Таков был сложный спектр отношений, в котором жили еврейские интеллектуалки: уже на пороге современности, но все еще в четырех стенах, в то время как новые возможности мелькали за пределами дома.

Мириам Кон из Гамбурга, жена раввина Йозефа Кона, руководила его деятельностью, разрешала судебные тяжбы вместо мужа, бесстрашно критиковала его учение и играла ключевую роль в ежедневном преподавании Торы внуку. Мириам, безусловно, была не единственной — и даже не самой известной