О евреях и словах - Амос Оз

— женой раввина, «перераввинившей» собственного мужа. Но так случилось, что ее внук, Хаим Кон, стал судьей Верховного суда Израиля. «Именно от нее я узнал, — вспоминал Кон, — что нет абсолютной истины и что никогда нельзя жертвовать независимостью суждений».

В каком еще традиционном обществе найдется так много женщин, которые еще до наступления Нового времени были упомянуты в письменных источниках, названы поименно, имели свое мнение и открыто высказывали его?

К началу девятнадцатого века стало еще больше Брурий, Ялт и Им Шалом, рвавшихся к образованию, хотя большинство лекционных залов все еще было закрыто для них. И когда высшие учебные заведения наконец открыли свои двери для евреев и для женщин, те были более чем готовы.

Не прошло и двух поколений, даже одного: еврейки сразу же, немедленно прорвались на передовую линию науки, как только им позволили. Химик и физик Эльза Нойманн, первая женщина, получившая докторскую степень в Берлинском университете (в 1899 году), за девять лет до того, как представительницам ее пола официально разрешили поступать в университет. Лиза Мейтнер, вторая женщина, защитившая докторскую диссертацию по физике в Венском университете и, по мнению многих, достойная Нобелевской премии. Бактериолог Лидия Рабинович-Кемпнер, учившаяся в Бернском университете. Философ-политолог Симона Вейль. Ханна Арендт, блиставшая в Кенигсберге, Марбурге и Гейдельберге. Врач и ученый Рахель Штраус (урожденная Гойтейн) и историк Зельма Штерн, выпускницы Гейдельбергского университета. Немецкие и австрийские еврейки положили начало женскому научному прорыву; их примеру последовали другие, например британский биофизик Розалинда Франклин. Мы просим прощения за многочисленные не названные здесь имена. Если женщин Талмуда можно перечесть по пальцам двух рук, то для их современных коллег понадобятся сотни рук.

В 1897 году, когда наш двоюродный прадед (и прапрадед соответственно) Иосиф Клаузнер приехал в Гейдельберг, он подумал, что оказался в раю. Там была такая чудесная компания интеллигентов, собиравшаяся за кружкой пива в кабачке после философских семинаров. Столько умных женщин. А среди них — так много евреек. Хотя вообще-то Клаузнеру было все равно, еврейки они или нет.

Эпоха немецко-еврейского процветания оборвалась резко и жестоко. Когда гитлеровская Германия пыталась стереть все признаки еврейского существования и заглушить каждый еврейский голос, пол не имел никакого значения. Половина затихших голосов принадлежала женщинам. Не менее важная, чем вторая половина.

Нынешние Мариам уже не зависят от своих братьев, Брурии — от мужей, а Оснат — от отцов. Евреи больше не превосходят в чтении никакие другие народы и культуры. Женские голоса звучат повсюду или почти повсюду, это неотъемлемая часть жизни.

Наш замысловатый рассказ о вовлеченности в общество и исключении из него, о громких и приглушенных голосах относится не только к еврейским женщинам. Его можно читать как общечеловеческую притчу о выживании посредством памяти. Десятки персонажей, объединенных этой главой, образуют не генетический род, а ряд людей, которые несут полные идей тексты, упрямо и бережно передают их детям вместе с молоком и хлебом. Мы никогда не узнаем, произошла ли Ялта от Сары, были ли в Людмирской деве гены Ялты. Важно то, что Ялта читала о Саре и что Ханна-Рахель Вербермахер изучала тексты о Ялте. Дело не в биологическом предке, а в непрерывности рассказа. В наследии, формирующем идентичность. Вот они, текстовые эквиваленты печати, перевязи и трости Иуды.

И конечно, в ребенке, который понесет их в будущее. Спросите у Фамари. Уж она-то понимала в этом толк.

Глава 3. Время и вневременность

Евреи интересовались временем с незапамятных времен.

Каждую цивилизацию очень волнует вопрос ее прошлого — ведь это, наряду с другими вещами, и делает ее цивилизацией. Поэтому библейские повести и талмудические притчи, раввинистические дискуссии и сефардская поэзия, труды мыслителей эпохи Хаскалы и хасидские сказки, равно как и современная еврейская наука и литература, представляют собой совокупное наследие, которое ничем не отличается — разве что, быть может, чуть большей разветвленностью — от генеалогических древ других культур.

Древнееврейские истории о сотворении мира, повествование о первой семье, сказания о временах до− и после потопа, да и сам потоп — все это во многом схоже с вавилонскими, ассирийскими и греческими мифами. Даже если монотеизм был нашей фирменной специей, само блюдо было общим. Да и Книга Бытия не так уж монотеистична: в текст успели пробраться всяческие первобытные божества и побежденные демоны. Кто такая Теом, мелькающая в самом начале (Быт. 1:2), в общепринятом переводе «бездна»? Она подозрительно похожа на вавилонскую Тиамат, богиню хаоса и моря. Была ли Теом ископаемым языческим божеством, все еще достаточно сильным, чтобы пролезть в Библию? И кто такие «большие морские чудища» (в каноническом переводе «рыбы большие»), появляющиеся на пятый день творения, и почему текст выделяет их среди всех прочих Божьих тварей? Кто такой Левиафан?

Левиафан! Он веками будоражил людскую фантазию, порождая яркие образы — начиная с Томаса Гоббса, продолжая Германом Мелвиллом и заканчивая «Пиратами Карибского моря». Эти мрачные, унылые строки из Книги Иова, вероятно, потрясли не одну детскую душу: «О! ночь та — да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье! Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить Левиафана». О! Те картинки в воображении юного читателя! Вот маленький Исаак Башевис Зингер, впервые в жизни выбравшийся за пределы людных варшавских улиц, чтобы вместе со своим бывалым другом Борух-Довидом отправиться на берег реки.

— Это Висла, — сообщил мне Борух-Довид. — Вот так она течет до Данцига. — А потом? — Потом в море. — А где Левиафан? — Далеко, на краю света. Значит, книги все-таки не врут: мир полон чудес[13].

Для Исаака — хотя, возможно, не для Борух-Довида — все чудеса рождались в книгах. Лишь потом они отражались в реальной жизни, навеянные воспоминанием о словах, пробужденные книжным Левиафаном.

Из нескольких великих ученых, которые годами влияли на наше прочтение Библии, один из авторов этой книги (та, которая историк) с благодарностью вспоминает Умберто (Моше-Давида) Кассуто и Йехезкеля Кауфманна. Они научили нас искать остатки языческого, идолопоклоннического, мифологического под толстым монотеистическим панцирем Библии. Их заманчивые идеи просачивались в наши светские уроки Библии. Они показали нам, что критика может быть восхитительной.

Одним словом, еврейское прошлое тесно связано с прошлым других народов. Когда Иосиф Флавий, урожденный Йосеф бен Матитьяху, писал свою историю евреев на греческом языке в первом столетии н. э., уже было понятно, что все истории постоянно пересекаются. Лишь твердолобый культурный сепаратист мог игнорировать всеобщие тенденции. «Народ живет отдельно и между народами не числится»? Да ладно тебе, Валаам. Взаимодействие, в результате которого