Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

– Илья, скажите прямо. Это безопасно? – спросила я, сама удивляясь своей прямолинейности. Он снова помолчал.

– Анастасия, мы организуем все на высшем уровне. Обеспечим максимальную безопасность. Но… – он снова сделал паузу, – но гарантировать стопроцентную безопасность в прифронтовом городе не может никто. Решать вам. Концерт нужен. Людям это очень нужно.

Мыслей не было. Был только какой-то внутренний импульс, порыв.

– Я согласна.

– Благодарю! Подробности сообщим позже. – И отключился.

Я опустила телефон и несколько секунд просто смотрела в стену, осознавая, что только что добровольно согласилась поехать в город, который обстреливают каждый день. В голове пронеслись картинки из новостей: разрушенные дома, глаза испуганных детей.

В комнату вошел Роман, – мой Рома, мой муж, мой ангел-хранитель, администратор и лучший друг в одном лице.

– Кто звонил? – спросил он, сразу заметив мое странное выражение лица.

– Из Аппарата президента. Предложение выступить. В Херсоне.

Роман замер на мгновение, его лицо стало серьезным, собранным. Он подошел ко мне, взял за руки.

– И что ты ответила?

– Я сказала «да».

Он посмотрел мне прямо в глаза, его взгляд был спокойным и твердым.

– Значит, так надо. Значит, все правильно. Поедем.

В эту секунду я поняла, что с этим человеком мне не страшно вообще никуда. Мы – одна семья, одна команда.

Утро в подмосковном военном аэропорту было туманным и холодным, словно сама природа отговаривала нас от этой затеи. Воздух гудел от турбин самолетов и был пропитан странной смесью запахов авиационного топлива и августовской сырости. Повсюду были военные – крепкие, подтянутые парни с огромными рюкзаками и серьезными лицами. Они летели на войну. А мы… мы летели на концерт. Эта мысль вызывала странное чувство вины и одновременно гордости.

И вдруг я увидела знакомые лица. Дмитрий Харатьян! Родион Газманов! Александр Буйнов! Оказалось, нас, «сумасшедших артистов», набрался целый самолет. Обнимаясь, улыбаясь, перешептываясь, мы заняли свои места. Шутки шутками, но в глазах у каждого читалось понимание: это не обычные гастроли, а гастроли нашей чести и совести.

Приземлились мы в Крыму на военном аэродроме «Бельбек». Вечером, заселившись в гостиницу в Симферополе, мы с Ромой узнали, что рядом находится храм Святителя Луки. Врача, святого, прошедшего войны и лагеря. Мы помчались туда как сумасшедшие, понимая, что другого шанса не будет. Храм был закрыт. Но Рома как-то смог уговорить настоятельницу. Мы вошли под темные, прохладные своды, поставили свечи, помолились за здоровье всех наших ребят, за тех, кто сейчас в окопах, за тех, кто будет нас охранять завтра. Было тихо и очень спокойно. Это спокойствие было нам нужно как воздух.

Ночью пришло сообщение: «Выезд в 4: 00. Информация об отмене может поступить в любое время». Мозг рисовал разные картины и сцены поездки, и я почти не спала.

Ровно в четыре утра у гостиницы стояли четыре автобуса и несколько машин с затемненными стеклами. Возле них – люди в форме без опознавательных знаков, с серьезными лицами. Нас собрали для инструктажа.

– Внимание всем, – сказал человек, представившийся старшим группы. Голос у него был низкий, без эмоций, но от этого еще более весомый. – Правила просты и нарушать их нельзя. Шторки на окнах автобуса должны быть опущены. Открывать запрещено. Останавливаться запрещено. Отлучаться от группы запрещено. Туалет – только в трех специально подготовленных точках, под охраной. В процессе движения будет произведено две пересадки в другие автобусы. Поставленные задачи не обсуждаются, выполняются немедленно. Ваша безопасность – наша работа. Наша работа – ваше беспрекословное подчинение. Вопросы? – Вопросов не было. Мы были как дети, которым строгий учитель дал задание на контрольной.

Поездка была похожа на странный, напряженный сон. Автобус мчался с бешеной скоростью, подпрыгивая на колдобинах. Через узкие щели в шторах я видела мелькающие пейзажи: разбитые дороги, воронки, сгоревшие остовы военных и гражданских машин. Позже к нашему кортежу присоединились БТРы. Это было одновременно страшно и обнадеживающе.

И вот он Херсон. Вот перед нами Антоновский мост. Тот самый, который я видела в новостях. Израненный, исковерканный, с воронками, вырванными кусками бетона и торчащей арматурой. Наш автобус, резко набрав скорость, буквально впрыгнул на него. БТРы прикрывали нас с флангов. Я невольно зажмурилась, представляя, как на нас с вражеской стороны смотрят в прицелы. Тысяча триста метров адреналина – и мы на другом берегу. Сзади раздался скрежет – это на блокпосту снова закрывали проезд.

Мы прорвались.

Центр Херсона. Площадь у «Юбилейного». Первое, что я увидела, выйдя из автобуса, – это двойное кольцо охраны. Автоматчики в полной экипировке, лица напряжены, взгляды бдительно скользят по крышам. Нас сразу же взяли в еще одно, внутреннее кольцо.

– Ни шагу за периметр, – сказал нам тот же старший. – Все перемещения – только с охраной.

Я подняла глаза и увидела на крышах окружающих домов темные силуэты. Снайперы.

Но потом начали подходить люди. Они шли семьями, с детьми. Их лица были изможденными, уставшими, но в глазах горели искорки надежды и радости. Они жаждали не просто песен, они жаждали нормальности. Кусочка мирной жизни. И когда Родион Газманов вышел на сцену, объявил концерт и зазвучала первая нота, вся моя тревога куда-то улетучилась. Площадь заполнилась до отказа. Люди аплодировали, плакали, подпевали. Мы пели для них три часа без остановки. Дмитрий Харатьян шутил, Александр Буйнов заводил толпу, мы с Виктором Рыбиным и Натальей Сенчуковой пели песни, каждый из своего репертуара. Виктору Рыбину прямо на сцене устроили поздравление с днем рождения, и тысячи голосов пели «Пусть бегут неуклюже…»

Я смотрела на эти лица и понимала: ради этого стоило рискнуть. Ради этой старой женщины, которая вытирала слезы, слушая песни в моем исполнении «Россия моя» и «Давай закурим, товарищ, по одной». Ради этого мальчишки, который качал головой под зажигательную песню Варвары. Ради этих наших солдат в оцеплении площади, которые на несколько часов забыли о военных действиях. Мы дарили им надежду. И они дарили ее нам. Я никогда не пела под прицелом. Это был самый странный и тревожный концерт в моей жизни.

Эйфория длилась ровно до того момента, когда к старшему группы подошел человек в штатском. Он показал удостоверение и что-то быстро сказал. Лицо старшего стало каменным. Он резко подал сигнал рукой.

– Всем внимание! Срочно грузимся в автобусы! Все вещи бросаем, потом разберем! Быстро, быстро, быстро!

В его голосе была сталь, не допускающая возражений. Нас буквально затолкали в автобус. Атмосфера из праздничной превратилась в напряженно-боевую за секунды. Двери захлопнулись, и автобус рванул с места так, что нас бросило на кресла. Через десять минут бешеной езды – команда:

– Пересадка! Бегом! Мы высыпали на обочину, где нас ждали два других, точно таких же автобуса. Нас пересчитали, затолкали внутрь, и мы снова понеслись в темноте с зашторенными