Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Боец, тот самый, зашел в кабинет, готовый к разносу.

– Садись, – указал я на стул. – Не для крика ты здесь. Для разговора.

Он сел, не понимая.

– Ты думаешь, храбрость – это с неизвестным снарядом как с орехом обращаться? – спросил я. – Нет. Храбрость – это иметь силу воли признать, что ты чего-то не знаешь. Глупость – это погубить себя и подчиненных из-за гордыни. Запомни: твоя задача – не впечатлить, а довести их до поля боя живыми и научить их там выживать. Понял?

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то щелкнуло.

– Понял, товарищ Кам. Простите.

– Меня не проси. Проси у тех пацанов, чьих отцов, жен и детей ты чуть не оставил сегодня… И больше никогда не позволяй себе подобного.

Он вышел из кабинета другим человеком. Более зрелым. Более ответственным. Вот так, в диалоге, порой суровом, но честном, и воспитываются командиры. Настоящие.

Иногда меня спрашивают: «Кам, тебе тяжело? В твои-то годы» …

А что годы? Душа-то не стареет. А душа у меня – казачья. В ней вольница и дисциплина, милосердие и суровость, вера в Бога и любовь к Отечеству. Все вместе, в неразрывном единстве.

Когда я смотрю на этих парней, которые приезжают сюда неподготовленными, а уезжают сплоченными подразделениями, готовыми к любым испытаниям, я понимаю – ради этого и живу. Ради этого я здесь.

Я ношу в душе свою казачью честь как самую главную награду. И знаю, что пока такие, как я, есть в строю, пока мы передаем нашу правду, нашу любовь к России, нашу боевую науку, – с нашей страной будет все в порядке. Мы – связующая нить. Между поколениями. Между прошлой славой и будущими победами.

Мне предлагали должность повыше, поспокойнее. Отказался. Здесь, на «Скалах», мой пост. Здесь мой долг.

Сегодня снова прибыло подразделение на обучение и подготовку. Снова вижу в их глазах и страх, и решимость. Подхожу к ним. Спрашиваю самого молодого:

– Как позывной?

– Клюк!

– Запомни, Клюк. Ты теперь не просто Клюк. Ты – защитник России. Держись за это звание. Как за самое дорогое. А я, комендант Кам, тебе в этом помогу.

Он смотрит на меня, и я вижу, как по его лицу разливается чувство принадлежности к чему-то великому. К России.

Я остаюсь на «Скалах». Пока дышу. Пока силы есть. Потому что я – Кам. Казак. И я на своем месте.

Образ Кама – это образ Мудрого Воина и Сурового Отца. Его психологический портрет складывается из нескольких ключевых черт.

В 62 года им движет не карьера или выгода, а глубоко укорененное, транслируемое через поколения казаков чувство ответственности за страну и ее защитников. Это придает его жизни высший смысл и не позволяет «уйти на покой».

Его жесткость – не садизм, а педагогический инструмент. Он понимает, что на войне полумеры и попустительство убивают. Его решения, даже кажущиеся суровыми (как в истории с подравшимися бойцами), направлены на выживание и сплочение коллектива в будущих, по-настоящему смертельных условиях.

Несмотря на внешнюю суровость, Кам тонко чувствует людей. Он видит страх в глазах молодого бойца, упрямство в командире, браваду, скрывающую некомпетентность, в бойцах. Его действия всегда точны и адресны, потому что основаны на этом глубоком понимании человеческой природы.

Его любовь к России – не лозунг, а часть ДНК. Она связана с землей, предками, историей. Это делает его позицию незыблемой и дает ему моральное право воспитывать других.

Кам – это психологический «анкер» в хаосе фронта. Его присутствие, опыт и непоколебимая воля дают молодым бойцам то, что нельзя купить или написать в правилах: уверенность, что за их спиной стоит многовековая сила, и что они – часть чего-то большего, чем они сами.

Ден и улыбка на дороге смерти

Возвращение. «Уазик» на краю бездны. Броня в огне. FPV. Пике. Последний дрон. После пробуждения. Цена награды.

Как-то вечером, квартируя в подразделении «Скалы», расположенном на территории Донбасса, я разговорился с замполитом, позывной «Бекас», о том, как наши ребята выполняют поставленные боевые задачи на передовой. Бекас рассказал о бойце с позывным «Ден», как он, невзирая на реальную видимую опасность, спас вместе с напарником экипаж боевой машины десанта. Я попросил подробнее описать историю Дена и его напарника. На что Бекас продиктовал мне номер телефона Дена и сказал: «Созвонись с ним, он подробно тебе всё расскажет». Примерно через два месяца я смог дозвониться до Дена и узнать его историю.

Дорога в Соледар была не просто дорогой – она была кладбищем. По обе стороны, как памятники безумию военных действий, стояли обугленные остовы техники. Наши БТРы с вырванными бортами, украинские «Хаммеры», перевёрнутые взрывами, грузовики с рваными кузовами, из которых торчали ржавые прутья каркасов. Некоторые машины всё ещё дымились, хоть и горели давно. Бойня здесь не затихала ни на минуту.

– Опять пробка, – хрипло усмехнулся водитель, резко выкручивая руль, чтобы объехать воронку и обгоревший укропский автомобиль с трезубом на капоте.

«Уазик» подпрыгнул на колдобине, я ощутимо врезался плечом в дверцу. Металл был холодный, внутри салона пахло гарью.

– Ты бы поаккуратнее, а? – придерживая ствол, буркнул Улыбка, на гражданке Андрей.

Андрей получил свой позывной ещё по дороге в подразделение, куда его направили. Был налет дронов, и он получил ранение. В то время его лицо улыбалось не то от перекосившей боли, не то каким-то своим мыслям. В общем, он всегда сохранял улыбку независимо от ситуации и перспективы. Когда его спрашивали, почему он улыбается в таком аду, он неизменно отвечал: «А ты попробуй не улыбаться, когда понимаешь, что ещё жив». Так он и получил свой позывной «Улыбка».

Дорогу в Соледар назвали «Дорогой смерти». Название появилось не просто так. Здесь не было ни одного живого метра, не изуродованного снарядами. Каждый поворот простреливался, каждая воронка могла быть заминирована, а в небе постоянно, словно стервятники, кружили дроны. Мы старались не задерживаться.

– Гони быстрее, – пробормотал я, вглядываясь в серое небо. И в этот момент раздался натужный свист.

Артобстрел. Снаряд прилетает неожиданно, и у тебя есть всего доля секунды, чтобы понять, станет это твоим концом или лишь предупреждением об опасности. Сначала тонкий, пронзительный вой, будто кто-то разрывает небо. Потом грохот, от которого сжимаются внутренности.

– Блин! – заорал водитель, бросая «уазик» в сторону. Снаряд рванул метрах в пятидесяти слева, подняв фонтан грязи и осколков. Мелкие камни забарабанили по крыше.

– Второй! – крикнул Улыбка, и я инстинктивно вжался в сиденье. Грохот. Осколки звенят по броне. В салоне отчётливо ощущается запах пороха и страха.

– Живы? – спросил я, отряхивая каску.

– Пока да, – Улыбка скривился в своей ухмылке.

Впереди из-за поворота показался наш БМД. Он шёл навстречу, и сердце на мгновение сжалось – может арткорректировщики ВСУ? Но нет…

– Арта бьёт по нему! – водитель резко