Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Сегодняшний рейс я завершил благополучно. Разгрузил ящики с документами, передал термосы сержанту, который встретил меня у блиндажа. Солдаты, грязные, уставшие, с просветлевшими лицами брали эти термосы как святыню.

– Максимыч, живой? – крикнул мне кто-то из окопа. – Слышал, тебя снова «птицы» искали?»

– Искали, но не нашли, – отозвался я.

Обратно я ехал пустой. Это всегда страшнее. Когда везешь груз или людей, ты чувствуешь ответственность. А когда пустой, кажется, что ты просто мишень, кусок мяса на колёсах. Обратная дорога прошла без приключений. Облака опустились ещё ниже, пошёл снег с дождем. Пурга. Идеально. Я почти расслабился. Въезжая в расположение нашей части, я увидел знакомый БМД, который готовили к ночному выезду. У него было пробито колесо, и механик, парень лет двадцати, с проклятиями его менял. Я остановился, вышел помочь.

– Что, «подарок»? – спросил я, указывая на пробоину в броне рядом с капотом.

– Да нет, осколок, – отмахнулся механик. – Вчера прилетело. Повезло.

– Повезло, – согласился я.

Мы поменяли колесо. Я сел в свою машину и поехал на стоянку. Дело было сделано. Ещё один день прожит.

Вечером, после того как отмыл свою машину, заправил её, проверил все жидкости, я пришёл в свою контейнерную «кают-компанию». Включил ноутбук. Удалось поймать слабый сигнал спутникового интернета. Написал жене Оле: «Всё нормально. Жив-здоров. Целую». Прикрепил смешной мем про десантников. Она ответила быстро: картинкой мирной жизни.

Я смотрел на эту картинку. На мирную, другую жизнь. Ту, что осталась там, за тысячу километров. И не мог соединить в голове эти два мира.

Я закрыл ноутбук, лёг на койку и уставился в потолок. Усталость валила с ног, но сон не шёл. Перед глазами снова проплывали обгорелые яблони, лицо Артёма во время обстрела, писклявый гул дрона.

Мне сорок. Я не герой. Я не подрывал танки и не брал в плен «языка». Я просто водитель. Но, наверное, именно такие, как я, тоже держат этот фронт. Мы – те, кто связывает всё воедино. Кто обеспечивает связь, подвоз, эвакуацию. Мы – кровь в жилах этой огромной, израненной армии. И каждый мой успешный рейс – это маленькая победа. Победа над страхом, над обстоятельствами, над тем самым невидимым противником, что охотится за тобой с неба.

Я повернулся на бок и попытался уснуть. Завтра снова нужно будет проскочить.

Проводя психологический анализ личности Максима, описанной в его рассказе, можно выделить несколько ключевых аспектов его психического состояния и механизмов адаптации к экстремальным условиям.

Максим обладает богатым жизненным и, что важнее, военным опытом. Его повествование пропитано не героическим пафосом, а глубокой, хронической усталостью. Это не физическая усталость, а экзистенциальная – усталость от постоянного напряжения, от жизни на грани смерти.

Его способность «чувствовать» дрон – это не мистика, а результат подсознательной обработки множества микросигналов: изменение фона шума, движение теней, поведение птиц. Его психика постоянно сканирует окружающую среду на предмет угроз, даже когда он находится в относительной безопасности.

В условиях, когда рушится привычный мир, главной опорой для Максима становится его профессиональная роль. «Я – водитель. Моя задача – проскочить». Эта чёткая, простая установка структурирует его реальность. Он не думает о глобальных целях войны, он фокусируется на конкретной задаче: довезти, доставить, проскочить. Это позволяет ему не сломаться под грузом большого смысла и абсурда происходящего.

Максим существует в двух параллельных реальностях: «здесь» – война, смерть, грохот, и «там» – дом, дочь, жена. Сообщение жене «Всё нормально» – это ложь, необходимая для защиты близких и для самого себя, попытка сохранить связь с той, нормальной жизнью. Но эта связь причиняет боль, потому что подчёркивает всю чудовищность его нынешнего положения. Этот разрыв является источником постоянного внутреннего напряжения.

Максим демонстрирует классический набор психологических черт человека, длительное время находящегося в боевой обстановке. Его психика мобилизовала все доступные ресурсы для выживания. Он функционален, эффективен и даже испытывает некое подобие удовлетворения от хорошо выполненной работы. Его сила – это одновременно и его рана. Но Максим сильная личность, способная перенести все тяготы этого времени.

Бессмертная птица Феникс

Учение и прощание. Дорога в преисподнюю. Блиндаж. Банан. Береги мех. Иракские студенты и травка.

Ночной вызов. Сто тридцать килограмм жизни. Огонь и сталь

Крымское солнце раскаляло бетон взлетной полосы до звенящего марева. На военном аэродроме царило напряженное ожидание. Мы, готовившиеся к вылету в Ростов-на-Дону на борту военно-транспортного самолета, замерли в неопределенности. В воздухе, невидимая, но ощутимая, повисла тревога – объявили об опасности применения вражеских беспилотников.

Память тут же оживила картины недавней атаки на эту же точку, и теперь каждый вслушивался в далекий гул, вглядывался в бездонную синеву неба, ожидая работы наших систем ПВО или характерных помех средств РЭБ. Взлет отложили. Мы стояли, залитые жарким, почти осязаемым светом, который плавил горизонт и заставлял миражем плясать очертания дальних ангаров.

Это томительное бездействие выбивало из колеи. Мысль, отстукивая ритм, как назойливая дробь, повторяла один вопрос: «Когда?» Когда прозвучит команда, когда начнется погрузка, когда железная птица наконец оторвется от этой раскаленной земли?

Вокруг – море одинаковой формы, строгие линии и знакомые лица сослуживцев. И в этот момент с особой силой захотелось увидеть за этой суровой гармонией иной ритм – плавный, пестрый, живой. Гражданскую жизнь. Хотя бы на время предстоящей командировки, где за окном будет мелькать не строгий пейзаж военного городка, а беспечная суета обычных улиц. Но пока что единственной реальностью оставалось слепящее солнце Крыма, горячий бетон под ногами и это тягучее, полное тревожного адреналина, ожидание.

Потом я увидел её. Она стояла в гражданской одежде на краю летного поля, и весь этот грохочущий, промасленный мир аэродрома будто замирал вокруг. Казалось бы, что может быть общего у этой хрупкой, почти игрушечной девушки с суровыми лицами бойцов, с ревом двигателей и грубой силой металла? Но она была здесь своей, была этой яркой точкой, которая не терялась, а наоборот, притягивала к себе взгляды.

Ее волосы… Они были не просто рыже-красные. Это был настоящий пожар, медленное пламя, каждый локон которого словно светился изнутри под ярким солнцем. Ветер, резкий и порывистый, играл с ее волосами, и от этого зрелища захватывало дух. Она была изящна, как стебель молодого тростника, каждое движение ее было плавным, но уверенным. В ней чувствовалась какая-то врожденная грация, приятная глазу. Но стоило присмотреться – и ты видел больше. Видел не просто хрупкость, а стальную упругость этой хрупкости. В прямой спине, в спокойном, уверенном взгляде, который она бросала на горизонт, читалась несгибаемая воля. В уголках ее губ таилась не улыбка, а тихая, спокойная сила, внутренний стержень, который был крепче любой брони. Она не суетилась, не пыталась казаться значительной или своей – она ею