Владетель - Тим Волков

— Глина — хорошо, — одобрительно крякнул Степан, спрыгнув в котлован и приминая ногой дно. — Это значит, что не плывун и не болото. Простоит век.

— Нам бы на зимовку хватило, — поправил я. — А там видно будет.

— Хватит. Точно хватит! И не на одну!

Решников, как главное заинтересованное лицо и заказчик больницы, приходил на стройку каждый час. Смотрел, как продвигаются дела, советовал, спорил с Михаилом о планировке. То ему казалось, что окна в операционной слишком малы, то — что палаты тесны. Инженер терпеливо объяснял, что в проекте заложены все нормы, что больше — не значит лучше, и что, в конце концов, у них есть только то, что есть.

— Илья Фомич, — я успокоил доктора, когда его разногласия с инженером перешли в крик. — Давайте сначала стены поднимем, а потом уже будем переставлять койки. Договорились?

— Договорились, — вздохнул Решников и ушел в лазарет-избу, долечивать Артамона и других больных.

* * *

К концу первой недели фундамент был готов. Михаил осмотрел его, остался доволен. На следующий день начали поднимать стены. Работа спорилась: плотники, сколоченные в бригады, от зари до зари тесали брёвна, укладывали их в венцы, конопатили мхом. К вечеру пятого дня от фундамента поднялась на полтора аршина.

Вскоре прибыл пароход из Благовещенска. Доски, гвозди, скобы, линолеум (да, Кунст таки нашёл этот диковинный материал!), ящики с медикаментами и инструментами, книги по медицине и уходу за больными. Решников, увидев ящики, чуть не заплакал от радости.

— Ну вот, — я хлопнул доктора по плечу. — Теперь есть чем резать и чем перевязывать. Готовьтесь к операциям.

— Готов, — кивнул Илья Фомич и потащил ящики в лазарет-избу, где уже было определено место для аптеки и операционной. — Всегда готов!

И словно дождавшись, когда в новой больнице появится нормальная операционная и чистые инструменты, тяжело заболел Степан.

Это случилось на третий день после того, как мы закончили со строительством. Степан с утра вышел на работу, как всегда хмурый и деловой, покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к обеду его лицо стало серым, он схватился за живот и осел прямо на песок.

Меня позвал обеспокоенный Федот.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Не знаем, барин, — ответил Федот, вытирая лицо рукавом. — После обеда за живот схватился. Думали — отлежится. А он как застонет, как застонет…

— Барин… — прохрипел Степан. — Печёт… Внутри печёт, будто угли проглотил.

Мы отнесли его в больницу.

— Что у вас? — спросил Решников, подходя к носилкам. — Кладите на койку. Вон ту, у окна, там светлее.

Степана переложили. Он охнул, когда его тронули за бок, и прикрыл глаза.

— Боль в животе, — сказал я. — Сильная. Началась после обеда.

Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.

— Сейчас, голубчик, посмотрим, — деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым — совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.

Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс — большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.

— Где болит? Здесь? — Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.

Степан взвыл, дёрнулся.

— Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!

— А здесь? — доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.

— Меньше. Терпимо.

Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп — тот самый, новый, только что выписанный из города.

— Послушаем, — сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.

— Ну? — осторожно спросил я после паузы.

— Кишечные шумы есть, но слабые, — пробормотал Решников. — В правой подвздошной области — почти никаких. Приглушены.

Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.

— А теперь покашляй, — велел Решников.

Степан кашлянул и застонал — боль в боку стала острее.

— Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, — пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. — При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.

— Вот так сразу? — удивился я.

— Сразу, — кивнул Решников. — Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.

Он попросил Михаила принести длинную линейку и велел Степану лечь на спицу, выпрямив ноги. Потом измерил расстояние от пупка до обеих передних костей таза.

— Правая сторона больше. На сантиметр. Это ещё один признак.

Доктор попросил Степана приподнять правую ногу, согнутую в колене, и надавил на внутреннюю сторону бедра, пытаясь согнуть его в тазобедренном суставе. Степан заорал — боль была невыносимой.

— Плохи дела, — пробормотал Михаил, смотря через плечо Решникова.

— Воспалительный процесс захватывает подвздошную мышцу, — кивнул доктор. — Зачит, аппендицит уже гнойный, запущенный.

Он велел Степану повернуться на левый бок и вытянул правую ногу назад — раздался новый крик.

— Боль усиливается от натяжения брыжейки. Всё, — Решников выпрямился, стягивая халат. — Сомнений нет. Острый гнойный аппендицит. Нужна операция. Срочно.

— Здесь? — спросил я. — Сейчас?

— Здесь и сейчас. Другого выхода нет. Если не прооперируем — через день-два начнётся прободение, потом перитонит, потом… — он не договорил, но все поняли.

Я посмотрел на Степана. Он лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом открыл их и сказал тихо, очень тихо:

— Режьте, барин. Всё одно помирать. А так… может, и выживу.

— Ты не помрёшь, — ответил я. — Для этого больницу эту строил, чтобы лечить.

— Заодно и испробуем новую больничку нашу!

— Чего раньше не жаловался? — строго произнес Решников. — когда боли только начались?

— А чего жаловаться? Привычные. Болит в животе — отвар елочный али дубовый.

— Отвар! — фыркнул доктор. — Вот тебе и отвар. Ладно.

Он кивнул Михаилу.

— Помочь сможешь?

— Смогу.

— Тогда кипяти инструменты. Вон там кастрюля, на другой полочке инструменты. Да, все их и кипяти. Александр Андреевич, — он повернулся ко мне, — нужен спирт, карболка, чистые простыни. И помощники — два человека, чтобы Степана держали. Он будет бредить от боли, опия я дал, но это не наркоз.

— Сделаем,