Владетель - Тим Волков

Солнце уже садилось за сопки, когда мы начали готовиться к операции. Форт замер в напряжении. Мужики, узнав, что будут резать Степана, крестились и шептались. Ли Вэй прислал двух своих самых спокойных людей — держать пациента.

* * *

Решников мыл руки. Щёткой, с карболкой, снова и снова, до красноты.

— Всё, — сказал он, пристально осматривая. — Пора. Александр Андреевич, вы…

— Я снаружи подожду, — сказал я. — Все равно от меня никакой пользы. Если вы не против?

— Конечно, — кивнул доктор. — Лучше тут, с людьми, успокойте. А я уж постараюсь сделать все, что в моих силах.

Я остался снаружи. Дверь лазарета закрылась за доктором. Снаружи, у крыльца, толпились мужики. Я велел им разойтись по местам, но они не ушли — просто отошли подальше, к кузнице, и замерли там, глядя на дверь.

Да и сам я не мог уйти. Не мог работать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходило внутри. Больница… Черт, да какая это на самом деле больница? По сравнению с тем, что будет в моей времени это просто сарай. Ни мониторов, ни капельниц, ни стерильных перчаток…

У меня закружилась голова. Мне стало физически плохо от этого контраста.

Напряженная тишина повисла надо мной и лишь изредка — сдавленные, глухие стоны Степана. И эти звуки, похожие на мычание раненого зверя, были страшнее любого крика.

«Если он умрёт… — мысль пришла сама собой, холодная и липкая, как утренний туман над рекой. — Если он умрёт, я потеряю десятника. Человека, которого слушаются мужики. Который знает, кому что поручить, на кого положиться. С кем я посоветуюсь, когда нужно принять трудное решение? Ваня? Он таёжник, но не организатор. Михаил? Он инженер, тонкий, как его карандаш. Ли Вэй? Он чужой для русских, и язык не всегда позволяет понять друг друга с полуслова».

Нет. Я отогнал эту мысль. Нельзя так думать. Степан ещё жив. Я слышу его стоны — значит, жив. Доктор внутри. Решников не из тех, кто сдаётся.

Я прислонился к стене лазарета, закрыл глаза. Время тянулось медленно. Казалось, прошла вечность, но луна почти не сдвинулась с места.

В какой-то момент я услышал, как внутри заговорили громче. Китайцы что-то забормотали на своём языке, Михаил резко, испуганно сказал: «Илья Фомич, пульс слабеет!» Потом — удар, словно кто-то ударил кулаком по столу, и голос Решникова, жёсткий, командный: «Не смей умирать! Слышишь, Степан? Держись!»

Я замер, не дыша. Степан застонал — громче, чем прежде, почти закричал. Потом — тишина. Звенящая, страшная тишина.

«Всё, — подумал я. — Всё. Не выдержал».

Но нет. Через минуту послышался слабый, едва уловимый голос Степана: «Живой я… Не ори, доктор».

Я выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал целую вечность. Стена, на которую я опирался, вдруг стала мягкой, и я понял, что просто съезжаю по ней вниз, сажусь на корточки, обхватив голову руками.

«Живой. Степан живой».

Ещё час. Или два. Я потерял счёт времени. Стоны стали реже, потом совсем затихли. Внутри уже не кричали, а говорили тихо, деловито. Похоже, самое страшное осталось позади.

Наконец дверь открылась.

Вышел Решников. Он был бледен, халат забрызган кровью. Руки по локоть в тёмных пятнах, которые он вытирал тряпицей. Усы обвисли, лицо осунулось, глаза запали. Он выглядел старше лет на десять.

Я вскочил, подбежал к нему.

— Ну? — в нетерпении спросил я.

Решников посмотрел на меня. Выдержал паузу. Потом он сказал:

— Жить будет.

Я схватил его за плечи, затряс от радости.

— Молодец, доктор!

— Операция прошла успешно, — продолжил Решников, вытирая лоб. — Аппендикс удалили полностью, гной вычистили, дренаж поставили. Сейчас он спит — под опием. Если не начнётся заражение, через неделю встанет. Но месяц — без работы. Никакой тяжести, никаких шлюзов. Только покой и мои отвары.

— Сделаем, Илья Фомич!

— Не меня благодарите, — он покачал головой. — Если не больница, то…

Он махнул рукой.

Я похлопал Решников по плечу, и он, кажется, впервые позволил себе улыбку — усталую, но довольную.

— Александр Андреевич, скажите мужикам, чтобы не шумели. Степану покой сейчас нужен.

— Сделаю.

Я повернулся к людям.

— Степан жив! — крикнул я. — Доктор сказал — будет жить!

Глава X

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел к промывочной площадке. Утро было росистым, воздух — прозрачным и свежим, пахло хвоей, нагретой за ночь землёй и рекой. Хорошо! Из-за шлюзов доносился ровный, тяжёлый «бух-бух-бух» парового молота. Пест взлетал и падал, взлетал и падал, превращая глинистую породу в крошку.

Михаил стоял у машины, прислонившись плечом к цилиндру, и что-то записывал в потрёпанную амбарную книгу. Очки его блестели на солнце, из-под картуза выбилась непослушная прядь волос. Увидев меня, он кивнул, но не оторвался от записей.

— Доброе утро, Александр Андреевич.

— И тебе не хворать, — я подошёл ближе, похлопал ладонью по чугунной станине. Машина вибрировала ровно, глубоко, как живая. — Как наша железная лошадка?

— Работает, — Михаил поднял голову, и я увидел в его глазах привычную уже смесь гордости и усталости. — Третью неделю без сбоев. Производительность выросла на треть. Мужики уже не вздрагивают при каждом ударе.

— Привыкли.

— Привыкли, — согласился он. — Да и опасности никакой. Главное — не лезть, когда работает.

— Вот именно, — кивнул я. — Опасности никакой. Так может и не стоит возле нее стоять все время?

Михаил поднял взгляд, виновато улыбнулся.

— Все равно лучше перепроверить.

— Михаил, думаю, и без перепроверок понятно, что работа налажена.

— Да, вы правы, — нехотя согласился парень. Было видно, что он до сих пор до конца не отпустил смерть Гривы.

Я хотел сказать что-то ещё, но Михаил нахмурился, перевернул страницу книги и ткнул пальцем в столбик цифр.

— Александр Андреевич, у нас проблема.

— Какая?

— Пустая порода, — он кивнул в сторону западного края площадки, где мужики в две тачки грузили мелкий щебень и гальку. — Глину мы разбиваем, золото вымываем, а отходы девать некуда. Ссыпаем в овраг за частоколом, но он почти заполнился.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Овраг темнел за тыном, и груда щебня уже поднималась над ним, как холм. Невысокий пока, но заметный.

— М-да, и в самом деле.