Владетель - Тим Волков

Мы вылетели на улицу.

У бараков уже толпился народ. Кто-то в исподнем, кто-то босиком — сбежались отовсюду. В центре круга, на земле, лежал Кондратий. Горбун хрипел, схватившись за горло, лицо его было багровым, изо рта шла пена.

Рядом, растерянный и бледный, стоял Кузьма. В руках он всё ещё сжимал мешок с пряниками, но выглядел так, будто его самого сейчас стошнит. Мимо него, сжав кулаки, уже пробирались мужики.

— Вот он! — заорал кто-то. — Отравитель!

— А ну, стой, купчишка! — рявкнул Артамон, хватая Кузьму за грудки.

— Я не… я не травил! — залепетал торгаш, пытаясь вырваться. — Пряники свежие! Я сам их ел! Мы все ели!

— Ел он! А ну бока намнем тебе, душегуб!

— Да я ни причем!

— А Кондратий чего ж тогда хрипит? — выкрикнул Федот, подходя ближе. — Говорил я — чужаку нельзя верить! В тюрьму его! А лучше — в Амур!

— Стоять! — заорал я так громко, что у самого заложило уши.

Но меня, кажется, никто не услышал. Федот вдруг выхватил нож и направился к Кузьме.

— Вот я тебе сейчас, ирод, уши отрежу! Человека отравит решил.

Еще шаг — и Федот точно бы покалечил человека. Пришлось действовать на опережение. Я выхватил у Базиль шашку и подскочил к Федоту.

— А ну стоять! — я направил оружие прямо на него. — Спрятал нож! Быстро!

Федот зыркнул на меня, но послушался, нож спрятал. Виновато забубнил:

— Так ведь человека отравил…

— Я тут буду решать, кто виноват, а кто нет. И без моего ведома суд творить не смей!

Федот окончательно скис, растворился в толпе.

Артамон нехотя отпустил Кузьму. Тот попятился, споткнулся о телегу, сел на землю, не выпуская из рук проклятый мешок. Глаза его были полны ужаса.

— Вы что, не понимаете? — прошептал он. — Мне зачем? Зачем мне людей травить? Я ж торговать хочу, а не… не убивать…

— Помолчи, — я подошёл к Кондратию, опустился на колено. — Кондратий, слышишь меня? Слышишь?

Горбун хрипел, сжимая горло. Глаза его бешено вращались. Он кивал, но говорить не мог.

— Воды! — крикнул я.

Кто-то из мужиков метнулся к бочке, принёс кружку. Я приподнял голову Горбуна, дал глотнуть. Он закашлялся, выплюнул воду, но хрип стал чуть тише.

— Да где Решников⁈ — рявкнул я, не оборачиваясь.

— Бежит! — крикнул Рино с вышки. — Вон он, от лазарета!

Решников появился через минуту — взъерошенный, в расстёгнутом халате, с саквояжем в руке. Он растолкал толпу, опустился на колени рядом с Кондратием.

— Что случилось? — спросил он коротко, не теряя времени.

— Закашлял, начал задыхаться, — доложил Степан, который успел расспросить свидетелей. — Пряник ел. — Он кивнул на Кузьму.

Решников быстро осмотрел Горбуна: пощупал пульс, заглянул в зрачки, приоткрыл рот.

— Язык не посинел, — сказал он спокойно. — Дыхание есть. Пульс частый, но ровный. Это не отравление.

— А что? — спросил Федот, с подозрением глядя на доктора.

— Пока не знаю, — Решников повернулся к Кузьме. — Пряник у тебя с чем? Состав говори.

Кузьма, заикаясь, начал перечислять:

— Мука, мёд, яйца, масло, имбирь, корица, гвоздика…

— Что ещё? — перебил Решников.

— Орех, — выдохнул торгаш. — Грецкий орех. Я добавляю, для вкуса.

— Орех, — Решников повернулся к Горбуну. — Кондратий, ты раньше орех ел?

Тот, откашлявшись, смог наконец говорить — хрипло, сдавленно.

— Не… не помню… — прохрипел он. — Вроде, нет…

— А до этого ты пил что? — спросил доктор.

— Морс… кислый… из ягод… — Горбун кивнул в сторону лазарета. — Сам делал…

Решников задумался. Потом взял пряник, откусил крошку, пожевал.

— Всё ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Это не отравление. Это реакция на орех.

— Какая ещё реакция? — не понял Федот.

— Аллергия, — пояснил Решников. — У некоторых людей орехи вызывают удушье, отёк горла. Кондратий, скорее всего, не знал об этом. Пряник застрял, начался кашель — а добавочно морс раздражил. Но это не яд.

— То есть… — Степан с облегчением выдохнул, — не отравили?

— Нет, — твёрдо сказал Решников. — Кондратий сам виноват, что ел то, к чему не привык. Сейчас я ему укол поставлю, жить будет.

— Укол? — испугано зашептались мужики.

Я невольно улыбнулся. Страх в глазах этих здоровяков умилял. Впрочем, когда я увидел сам шприц, то понял, что их испуг имеет основание быть.

Решников хлопнул крышкой саквояжа, достал оттуда продолговатый металлический футляр. Откинул защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал шприц.

Не такой, к каким я привык в своей прошлой жизни. Не пластиковый одноразовый «два кубика» в стерильной упаковке и тоненькой иголочкой. Этот был другим — тяжёлым, солидным, с такими-то металлическими вставками, и поршнем из чёрной резины и иглой, которую ещё предстояло привинтить к наконечнику.

Я посмотрел, как Решников ловко, привычными движениями, соединяет шприц с иглой. Металлической, не тонкой, как волос, а внушительной, пусть и заточенной остро. Игла не в пластиковом колпачке, а в отдельном футлярчике. Выглядело, на самом деле, жутко.

«Кажется, он многоразовый», — подумал я.

— Гляньте, — донёсся чей-то шёпот, — колоть будет.

— А не вредно?

— Доктор знает.

— Иглища-то какая!

В моей прошлой жизни укол был пустяком — пластырь на кожу, секундное жжение, пластиковый шприц в контейнер для отходов. «Как будто комарик укусил». Здесь же всё иначе. Каждый укол — целое событие. Шприц — инструмент, почти хирургический, а не расходный материал. Да и таких тонких игл видимо еще не успели придумать как делать, так что точно не «как комарик укусит». Что-то посолиднее будет.

Решников не торопился. Он поднёс шприц к глазам, проверил, нет ли пузырьков воздуха в растворе. Выдавил каплю лекарства на иглу.

— Кондратий, повернись на бок. Ну-ка, мужики, поверните его, подмогните. Сейчас полегчает.

Горбун, который уже перестал хрипеть и только тяжело дышал, послушно повернулся. Решников ловко ввёл иглу, нажал на поршень.

Кондратий стойко выдержал процедуру, даже не вскрикнул. Но по лицу было видно — неприятно.

Решников вынул иглу, протёр место укола спиртом.

— Всё, — сказал он. — Через минуту дышать станет легче. Через час — встанете.