Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

он организовывал остроумные розыгрыши, забивался в угол и жадно читал книги, запутывал товарищей афоризмами из Омара Хайяма и «старины Уолдо» Эмерсона. Мимолетное происшествие могло подвигнуть его декламировать целые страницы Шекспира наизусть, так что «жуки» только в растерянности морщили лбы. Свою богатую речь он перемежал пулеметной очередью ругательств. Его любили за злые шутки, которые он рассказывал с каменным лицом Бастера Китона[71], и безграничную щедрость, но также боялись и уважали за мастерство боксера, в один миг меняющееся настроение, громовой бас и отважность.

Как рассказчик Поллард был неутомим. В одной своей истории он соревновался на лошадях царя Николая. Он мог скормить эту басню «жукам», которые учились в школе слишком мало и не знали, что большевики прикончили бедного Николая, когда Полларду было всего девять. Согласно другой байке, Поллард устроился на ночлег рядом с пятью спящими медведями в пещере где-то в Канаде. Рассказ не вызывал сомнений, пока медведи не вышли из спячки, и бывший боксер не отправил всех пятерых в нокаут своим смертоносным хуком слева. В свободное от историй время Поллард издевался над ответственными лицами. Однажды он был приглашен на банкет, где главный тост должен был произносить стартер, известный своим сквернословием. Его коронной фразой была: «Надень закрутку этому ублюдку!», где речь шла о фиксирующем приспособлении, которое затягивают на верхней губе лошади, чтобы отвлечь ее во время заведения в стартовый бокс. Пока ведущий тягомотно представлял стартера, Поллард ерзал среди зрителей, прихлебывал шампанское и, как и все остальные, маялся от скуки. Но когда стартер встал, чтобы произнести речь, Поллард вдруг тоже поднялся и прогремел: «Наденьте закрутку этому ублюдку!»

Порядки на ипподроме были жесткими, и Поллард был кем-то вроде шерифа. Фаррелл Джонс, работавший с Поллардом, вспоминал, как подрался с опытным жокеем из-за игры в шашки. Когда Джонс выиграл, старый жокей отшвырнул доску на другой конец комнаты и тут же набросился на него. Тринадцатилетний Джонс весил едва ли больше восьмидесяти фунтов и сопротивлялся недолго: противник безжалостно наносил удары и пытался пальцами выдавить глаза. Поллард подскочил к ним, схватил обидчика за загривок и, сбросив, придавил к земле. Не давая жокею вырваться, он зажал ему нос пальцами и провернул. Тот взвыл о пощаде. Поллард отпустил жокея, у которого из носа шла кровь, а по лицу текли слезы. «Не смей больше трогать этого парня», – прошипел Поллард и вышел с гордо поднятой головой среди воцарившейся тишины. Никто не смел шутить с Рыжим.

Если Поллард был шутом, то Вулф – королем. Зрители обожали его, крича «Давай, ковбой!», когда он несся на финишной прямой, сидя на своем талисмане – потертом седле из кожи кенгуру, которое когда-то носил Фар-Лэп, величайший скакун в истории Австралии. Журналисты души в нем не чаяли, а беспризорные мальчишки с ипподрома боготворили. Вулф брал их под свое крыло, пуская на пассажирское сиденье своего кабриолета и обучая тонкостям верховой езды. После побед в скачках он подъезжал к хозяйственным постройкам и набивал деньгами карманы конюхов, ухаживавших за его скакунами. Он возглавлял группы наездников на утренних тренировках, но под конец дисциплина всегда страдала, и они трусцой бежали за ним в кабак, чтобы восполнить потерянные силы высоким стаканом. Чтобы помочь некоторым спрятать выросшую стопу – знак грядущего скачка роста, Вулф завел черный рынок собственных сапог. Наездники со всего ипподрома, поджимая пальцы, запихивая ноги в вулфовские тисненные серебром сапоги (которые, к их несчастью, были еще и с заостренным носом) и хромали в них целыми днями. Но хоть ноги и стирались в кровь, носить сапоги Вулфа было честью. Мальчишеское воспоминание жокея Гарольда Уошберна о первой встрече с Вулфом дает понять, какое впечатление Ледяной производил на ребят с ипподрома: «Я вышел и увидел, как Джорджи подъехал на огромной тачке с нагнетателями, вышел в своих серебряных сапогах и белой ковбойской шляпе, и подумал: “Боже ж ты мой, я хочу быть жокеем!”»

Вулфу прощалось все. Весной 1932 года он должен был выезжать на старт во время солнечного затмения. Взяв с собой затемненное стекло, он остановился, откинулся на спину своего коня и лежал так, наблюдая за солнцем, на глазах у публики. В другом триумфальном забеге он так сконцентрировался на процессе, что не заметил, как порвались и слетели тоненькие брюки. Под ними не было ничего, а он, как назло, скакал совсем не с отстающими. Когда он потихоньку снижал скорость, оставив позади финишную линию, все на ипподроме уже знали то, что ускользнуло от его внимания. «Эй, Вулф! – засмеялся кто-то сзади. – У тебя все видно!» Вулф подъехал неспешным галопом к ликующим трибунам и спокойно попросил у помощника вальтрап. Помощник прискакал с требуемым фиговым листком, и Вулф, улыбаясь уголком рта, повязал его вокруг талии. Затем он заехал на площадку для награждения победителей, где позировал для фото. Спрыгнув с коня, он ускользнул в жокейскую под бурные аплодисменты.

За пределами ипподрома Вулф держался подальше от городских соблазнов, предпочитая поздним утром восстанавливать силы в ресторане за миской черепашьего супа и бесплатным пивом. Его не привлекал даже «Молино Рохо», у него были другие планы. В 1930 году, путешествуя с Сонни Гринбергом на север через границу, он остановился перекусить в Сан-Исидро и влюбился без памяти в официантку закусочной – прекрасную шестнадцатилетнюю Дженевив. Он начал заезжать регулярно, клал свою ковбойскую шляпу на стол и говорил Гринбергу уткнуться в «Дэйли рэйсинг форм», пока сам ухаживал за девушкой. В 1931 году они поженились.

Поллард, больше любивший приключения, пожалуй, чуть лучше чувствовал биение пульса Тихуаны. Будучи романтиком, он, похоже, игнорировал призывы местных проституток. Он немного выпивал с парнями, время от времени ввязывался в драки и дышал полной грудью. Это было самое счастливое время в его жизни. «Как я могу держаться подальше от этого места? – сказал он, посетив Тихуану спустя десять лет. – Ведь это моя первая любовь».

Золотой век Тихуанского ипподрома подошел к концу самым фееричным образом. Ранним утром работники пригоняли лошадей к конюшням, собирали лопатами вычищенный накануне навоз в телеги и гнали лошадей вверх на холм за хозяйственными постройками, где навоз выгружали. Куча накапливалась с 1917 года, и, поскольку в городе выпадало мало дождей, она только увеличивалась в размерах. «Ей-богу, она была величиной с трибуну», – вспоминал тренер Джимми Джонс. В ее преющих глубинах навоз ферментировался, выделяя очень много тепла.

Для местных дымящаяся гора навоза была бельмом на глазу. Для жокеев – первоклассной сауной. Ежедневно наездники выкапывали ямы и зарывались внутрь; вероятно, Поллард и Вулф тоже. Некоторые из предосторожности надевали резиновые костюмы, прежде чем пробраться