Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

поменял их местами. Когда Лютер подгонял Принцессу вперед, он услышал возглас толпы. Закончив гонку, он обернулся в седле посмотреть, что случилось. Грэм лежал на земле без движения. Вечерний Парень протаранил бортик, сбросив Грэма на дорожку, где его затоптали остальные лошади, раздробив ему ребра и позвоночник.

Работники ипподрома отнесли Грэма в жокейскую и бросили на столе, где лежали седла, стонущего и едва в сознании. Было решено, что Грэм может подождать до конца скачек, когда кому-нибудь будет удобно подбросить его до больницы. Лютеру и другим жокеям запретили покидать жокейскую, чтобы отвезти его самим. Если бы они это сделали, то лишились бы работы и жилья. И хотя Лютер пустил по кругу шляпу, чтобы собрать деньги на такси и отправить Грэма одного, у жокеев не нашлось достаточной суммы. До вечера Лютер сидел с другом, давая ему воду и тщетно упрашивая начальство отвезти его к врачу. Наконец, когда скачки закончились, Грэма доставили в больницу, где Лютер сидел у его кровати. Однако сезон скачек в Виннипеге вскоре подошел к концу, и Лютеру пришлось оставить друга, чтобы следовать за тренером на другой ипподром.

Спустя несколько дней Грэм скончался. Ему было всего шестнадцать. Смерть его осталась почти незамеченной, жокеи гибли так часто, что редко заслуживали более чем короткого упоминания в газете. Единственным человеком в городе, кто горевал по Грэму, была женщина, которую наездники звали Матерью Харрисон, заведовавшая хаммамом, где часто парились Грэм и Лютер. Она похоронила мальчика, но ей не хватило денег на надгробие. Лютер отправил все, что мог наскрести, чтобы Мать Харрисон могла купить именную табличку. На деньги, что остались, она взяла букетик и положила на могилу мальчика, а затем отправила Лютеру по почте собственный рисунок этого места. Семьдесят лет спустя Лютер все еще хранит тот рисунок.

История несчастных случаев на скачках полна жестокости, странностей и чудес. В 1938 году Чарли Розенгартен, лучший жокей на «Агуа-Кальенте», отдал своего коня, фаворита Торо-Мака, бедному Джимми Салливану, который нуждался в деньгах, чтобы прокормить жену и новорожденного ребенка. На глазах у пораженного Розенгартена Торо-Мак, на пути к уверенной победе, внезапно завел ногу за ногу и упал, насмерть раздавив Салливана. Эдди Аркаро потерял сознание, упав с коня лицом в лужу, и стал бы первым жокеем в истории, утонувшим на работе, если бы с трибун не подоспел фотограф и не повернул бы ему голову, чтобы тот мог дышать. Стив Донохью, соревновавшийся в Европе и США в межвоенные годы, однажды оказался на пути у бегущих лошадей, когда его конь наступил на пятки другому и упал. Еще мгновение, и его затоптали бы насмерть, когда из ниоткуда возникшая старушка схватила его и затащила под ограждение. Оставив его в безопасности на центральном поле, она испарилась, и Донохью никогда ее больше не видел.

Но ничто не сравнится со странной судьбой Ральфа Невеша, упрямого и бесстрашного жокея-подростка, прозванного Португальским Перцем. Однажды в мае 1936 года он на молодой кобылке поворачивал на финишную прямую калифорнийского «Бей-Медоус» и, будучи впереди, уже, казалось, имел победу в кармане. Однако совершенно неожиданно его лошадь споткнулась и рухнула. Невеш покатился по дорожке, где его затоптали догоняющие кони. Кобыла поднялась невредимая – видимо, Невеш смягчил ее падение, однако сам он лежал неподвижно. Из толпы к нему побежали двое врачей, присоединившиеся к дежурному доктору.

Невеш не дышал, его сердце остановилось. Прямо на ипподроме его объявили мертвым. Комментатор объявил печальную новость и попросил зрителей подняться для молитвы. Когда ошеломленные зрители склоняли головы, а репортеры спешили сообщить о происшествии в редакцию, тело Невеша занесли в лазарет ипподрома и положили на стол. Один очевидец рассказывал, что с него сняли сапог и повесили на палец бирку. Через десять или двадцать минут, когда тело уже остывало, дежурный врач решил попытать удачу и вколол в сердце Невешу адреналин.

Невеш очнулся.

Он спросил врача, выиграл ли он пятый забег. Потрясенный доктор ответил, что пятого забега еще не было. Невеш быстро поднялся и заявил, что ему нужно назад на дорожку. Доктор отказался его отпустить и потащил сопротивляющегося жокея в больницу Сан-Матео, где медперсонал пытался удержать его для осмотра. Невеш, все еще настроенный соревноваться до конца, вскочил с каталки и побежал. Больничные работники бросились догонять его в коридоре, затащили внутрь, однако вскоре Невеш снова вырвался, поймал на выходе такси и вернулся на «Бей-Медоус». Оказавшись на ипподроме, он понесся к жокейской.

Когда полуголый, забрызганный кровью недавний труп побежал мимо трибун, ошеломленные поклонники устремились за ним. К моменту, когда Невеш миновал финишную черту, за ним бежала уже почти вся толпа. Очевидно, под воздействием полученного адреналина Невеш оставил толпу позади, пронесся мимо ВИП-лож и ворвался в жокейскую, перепугав всех до смерти.

Когда жокеи оправились от потрясения, они потащили вопящего и брыкающегося Невеша в медкабинет. Он настаивал, что будет участвовать в финальном забеге. Озадаченные стюарды отказали ему и потребовали, чтобы тот вернулся в больницу. Невеш не захотел. На следующий день он пришел настроенный крайне решительно. Пока жители Сан-Франциско читали некрологи о нем в нескольких газетах, безусловно живой Невеш скакал как одержимый, придя вторым или третьим во всех пяти забегах. Сообщения о его смерти оказались преждевременны на пятьдесят девять лет.

Для жокея быть отстраненным от соревнований – все равно что быть забытым. Держа в уме эту жестокую правду, большинство из них выходили на соревнования с чем угодно и игнорировали самые ужасные травмы. «Однажды я сломал ногу, а еще – получил трещину в черепе, – говорил бывший наездник Уод Стадли, – но ничего серьезного». Джонни Лонгден однажды выиграл на крупных скачках с переломами позвонков и стопы. А когда жеребец по кличке Долгоножка рванул в закрытые ворота паддока, пролетел над ними вверх тормашками и приземлился на своего жокея Стива Донохью, тот просто перевязал тряпкой сломанную кисть и участвовал в забеге с одной здоровой рукой. В другой раз он, падая, застрял сапогом в стремени, и кобыла потащила его за ногу по скаковой дорожке. Он бился головой поблизости от ее топающих копыт, пока нога не сломалась и он наконец высвободился. Не желая пропускать следующий заезд, Донохью доезжал до конюшни, просил посадить его на лошадь и каждый день тренировался с громоздким гипсом на ноге. Поразительно, но после того, как его сбросил на землю другой конь, он проездил верхом целый год с тяжелыми внутренними травмами. Даже зная, что повреждения серьезные, он отказывался лечиться и продолжал слабеть, пока его наконец не отвели к доктору. Стоило ему