Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

мнению некоторых, говорит, что не надо и когда не надо». Когда ему задавали прямой вопрос, можно было быть уверенным, что он ответит так дерзко (и так честно), что все вокруг разевали рты от изумления. Однажды он проиграл на престижных скачках верхом на лошади, претендовавшей на победу, и прямо заявил представителям прессы, к несомненному ужасу владельца, что лошадь никуда не годилась. А когда он одержал победу на скачках со ставками высшего уровня и хозяин коня пригласил его провести вечер с другими толстосумами, тот предпочел отпраздновать с большим стейком, высоким бокалом прохладного пива в компании разудалых приятелей: «Передайте им, что, если бы лошадь проиграла, нас бы не пригласили. Так что у нас тут своя вечеринка».

По воспоминаниям Билла Бака, его близкого друга, «Вулф делал что хотел». На протяжении всех лет своей карьеры, если ему требовался выходной, он просто собирал вещи и уезжал, заставляя негодующего агента и покинутых тренеров искать себя повсюду. Однажды он пропустил несколько забегов, суливших неплохой выигрыш, и агент обнаружил его среди первых в родео на быке. В другой раз он исчез без следа за несколько дней до турнира «Прикнесс-стейкс», взбаламутив все конное сообщество Мэриленда, включая владельца одного из фаворитов скачек, на котором Вулфу предстояло соревноваться. Он вернулся как ни в чем не бывало три дня спустя, загоревший и счастливый. Проезжая по дорогам Пенсильвании, он увидел живописное озеро, остановился и спонтанно устроил себе рыбацкие каникулы в полном уединении. Когда он пропал в следующий раз, его в итоге нашли в толпе зрителей гастролирующего родео из Монтаны. Трюкач пообещал, что сумеет перепрыгнуть через машину, управляя одновременно двумя лошадьми – в «римском стиле», одной ногой в стремени у каждой. Вулф усомнился в этом и предложил свой новенький сияющий кабриолет «корд» для эксперимента. Лошади здорово повредили машину, но все же сумели перепрыгнуть. Вулф счел, что зрелище стоило покраски кузова и разъяренного агента.

Лишь Уайти, у которого с Вулфом был контракт, не обращал внимания на его выходки, и это задевало жокея. Чтобы заставить Уайти немного понервничать, он начал задерживать финишные броски до последней секунды. Он посылал приятеля сесть рядом с коневладельцем и наблюдать, как тот все больше бледнел, пока Вулф медлил, медлил, медлил и наконец бросался вперед, когда, казалось, все было потеряно. Уайти, конечно, бледнел еще больше на финальных секундах забега, однако Ледяной знал, что делает. Поразительно, но он так хорошо чувствовал время, что прошло более десяти лет, прежде чем он проиграл в скачках со ставками, где был применен фотофиниш.

Вулф очень серьезно относился к правилам езды и никогда не позволял себе грубых приемов, но, когда кто-нибудь вел себя нечестно по отношению к нему, брал дело в свои руки. Он мог взять и стегнуть хлыстом по губам хитрого соперника, а потом открыто признаться во всем стюардам, хотя ложь могла бы его спасти. Вулф с тем же азартом соревновался в скачках с правом выкупа, что и в «Санта-Анита гандикап». Он также был не чужд игривому подтруниванию над конкурентами: несколькими меткими словами Ледяной умел спутать им все карты.

С самого начала Джордж Вулф стоял выше Рыжего Полларда в иерархии жокеев. Поллард ночевал в деннике и кормился на ипподромной кухне, пока Вулф жил со всеми удобствами в доме Уайти и ел домашнюю пищу. Поллард никогда не сможет выйти из тени Вулфа, но он не был завистлив. «Знаю я Джорджа, – смеялся он, – большая башка, маленький зад и ревет, как лев». Известно, что Поллард пытался объявить себя автором прозвища Ледяной, объясняя его так: «Во всех историях, что я слышал в курительных вагонах, самыми безнравственными типами всегда были продавцы льда и коммивояжеры. А Джордж недостаточно приятный, чтобы быть коммивояжером».

Вулф платил ему тем же: «Жокей не обязательно должен быть атлетом, – говорил он журналисту, – вот Рыжий Поллард – один из лучших жокеев в стране на сегодняшний день, а у него не хватит сил даже задуть свечу».

В пору юности Поллард и Вулф сблизились благодаря своему остроумию, вдумчивому отношению к езде и отменному чувству юмора. Летом 1927 года на Ванкуверском ипподроме, закаленная юностью и соревнованиями, родилась дружба, которая сохранится и во взрослые годы и навеки свяжет их в истории.

Глава пятая. На одной ноге сапог, на другой – бирка

Смертельно раненный жокей Уоллес Лишман лежит на скаковой дорожке ипподрома «Бей-Медоус» после столкновения его коня с другой лошадью, 1939 год

(журнал «Терф энд спорт дайджест»)

Субботним днем в июле 1938 года на автобусную станцию в городе Колумбус, штат Огайо, забрел изголодавшийся подросток. Он выглядел потерянным и не понимал, где находится. К нему подошел полицейский и попытался поговорить, но, казалось, мальчик не помнил своего имени. В карманах офицер нашел 112 долларов, билет на автобус до Питерсберга, штат Иллинойс, и документы на имя Томаса Дауэлла, малоизвестного местного жокея. Видя смятение Дауэлла, офицер отвел его в участок, где полицейский хирург попытался выяснить, что с ним случилось. Дауэлл продолжал молчать, все еще пребывая в глубоком потрясении. Опасаясь, что мальчик может пострадать, если его отпустить, доктор посадил его в камеру временного содержания и пошел звонить его матери.

Когда офицер отлучился, Дауэлл снял ремень, затянул вокруг шеи и повесился.

Когда слух о самоубийстве достиг ипподрома, никто не удивился. За свою короткую карьеру Дауэлл узнал то, что давно было известно Рыжему Полларду, Джорджу Вулфу и бесчисленному количеству наездников: жокеям живется паршиво. Ни один другой спорт не приносил спортсменам столько страданий. Жокеи жили тяжело, впроголодь и часто умирали молодыми – под копытами лошадей или под тяжестью своего призвания. Три года Дауэлл терпел все трудности работы жокея: измывался над собственным телом, чтобы удержать неестественно низкий вес, по утрам пресмыкался, чтобы ему разрешили сесть верхом, после обеда получал жестокие взбучки и напрасно ждал «большого коня», который бы спас его от нищеты и опасности. Дауэлл был лишь одним из многих, и все работники ипподрома это знали. Его жизнь ничем не отличалась от жизни почти любого другого жокея. Этого тяжкого бремени Дауэлл не выдержал.

Жокеи прозвали весы «оракулом» и рабски ему служили. В 20-е и 30-е годы лошадям на скачках обычно полагалось нести вес от 83 до 130 и более фунтов[59], в зависимости от уровня лошади и важности турнира. Наездник мог превысить установленный вес не более чем на пять фунтов[60], иначе его снимали с соревнования.