Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

войти в медкабинет, как он упал в обморок в руки врача. Его тут же экстренно прооперировали, и он чудом выжил. Причина, почему он продолжал работать, терпя такую боль, вскоре стала очевидна: пока он еще лежал в палате, тренер, с которым у него был контракт, поспешно его уволил.

И наконец, жокеи отказывались признавать свои травмы потому, что это открыло бы двери их главному врагу – страху. Признать боль означало признать опасность, а в их деле страх ощущался физически. Стоило жокею впустить его в мысли, как он захватывал и парализовал его на скаковой дорожке. Победителями становились отважные жокеи, которые могли пулей проскочить в самый узкий зазор с поистине безрассудной храбростью. Пугливые жокеи выбирали то, что Лютер называл «путем женатого человека», – скромно объезжали скопление лошадей с внешней стороны. Никто не желал нанимать наездника, который осторожничал в пылу борьбы. Наездники чувствовали страх друг друга и безжалостно пользовались им, пытаясь запугать соперника, чтобы вырваться вперед. «Если жокей трусил хоть сколько-нибудь, спуску ему уже не давали», – писал Эдди Аркаро.

В результате наездники никогда и слова не говорили об опасности, боли, страхе, даже между собой. В разговорах они скрывали суровые реалии своей работы за веселыми эвфемизмами. Самые страшные несчастные случаи они называли просто «падением», а жокея, сброшенного на землю, считали просто «потерявшим седло». В своих автобиографиях наездники описывали знаменитые скачки в мельчайших деталях, однако падения и травмы замалчивали, упоминая лишь вскользь. Даже корчась в муках от боли или полностью лишившись сил, большинство жокеев цеплялись за иллюзию собственной неуязвимости.

Однако у некоторых страх проникал сквозь иллюзорную стену. «О нем нельзя было говорить, – вспоминал Фаррелл Джонс – жокей, удостоенный прозвища Дикий Конь за свое мужество, – но я думал о нем. Не знаю, думал ли еще кто-то из парней. Но я да. Становилось жутко». Даже Аркаро, один из самых отважных жокеев, признавал, что помнил свое первое падение, когда одна лошадь наступила ему на спину, а другая – лягнула в голову, из-за чего он получил сотрясение, два сломанных ребра и проткнутое легкое. Это происшествие отпечаталось в его памяти и обжигало, пока он не завершил карьеру. Он писал: «Это был ужасающий опыт, который, как оказалось, невозможно забыть».

Из-за постоянного риска и травм страдали и семьи жокеев. Хелен Лютер бесчисленное количество раз снилось, как погибает ее муж. В неясных видениях его лошадь катилась на землю, затягивая Томми под себя, и Хелен просыпалась, вернувшись в реальность, пронизанную страхом.

Хелен наблюдала за работой мужа каждый день, что было редкостью. Абсолютное большинство жен жокеев не могли смотреть, как соревнуются их мужья, и почти никогда не приходили на ипподром. Хелен пропустила лишь один забег: в тот день конь по кличке Рыжик насадил голову Томми на металлический штырь вверху стартового бокса. Томми лежал на земле с расколотым черепом и запрещал работникам везти его в больницу. «Моя жена сейчас придет», – повторял он, уверенный, что Хелен сидела на трибуне. Хотя Томми поправился, Хелен всю жизнь жалела, что не пришла.

С того случая Хелен всегда была рядом и опытным взглядом следила за каждым движением скакунов. Все время, что Томми работал жокеем, страх не оставлял ее ни на минуту. Вскоре после свадьбы Хелен взяла за правило молиться каждый раз, когда Томми покидал паддок и выходил на скаковую дорожку, – она молилась, чтобы лошадь довезла его без происшествий.

В дождливый июльский день на ипподроме «Эмпайр-Сити» молитвы Хелен не помогли. Томми был в одной шестнадцатой мили от победы, когда его кобыла вдруг споткнулась и рухнула на дорожку. Хелен увидела, как ее муж соскользнул по хребту лошади в грязь и пропал под ней и еще тремя конями, врезавшимися сзади. Падая, они попада́ли копытами Томми по голове.

Хелен так и не поняла, как выбралась с трибуны и оказалась на дорожке. В голове билась одна мысль: «Он там под всеми этими лошадьми». Следующее, что осталось в воспоминаниях, – она стоит над телом мужа, уверенная, что он погиб.

Томми положили на носилки и отнесли в медицинский кабинет. Его престарелый помощник Джонни Митчелл, склонившись, бережно отирал грязь и кровь с лица Томми, роняя слезы на его щеки. Хелен стояла поодаль, глядя на мужа, – он не двигался. Ее била сильная дрожь, зубы стучали друг о друга. «У нее шок», – услышала она, и кто-то сунул ей в руку стакан бренди. Она отказалась. Предложивший мужчина, тоже потрясенный, выпил стакан сам.

Томми погрузили в карету скорой помощи и отправили в больницу «Сент-Джон». Хелен осталась одна в незнакомом месте. Она села в машину Томми и поехала по чужим нью-йоркским улицам, не зная пути. Датчик топлива показывал, что бак опустел, и она заехала на заправку. Работник подсоединил шланг и подошел поболтать:

– Ужасно, правда? Томми Лютер погиб.

Хелен, сама не своя от паники, не знала, что делать и куда ей ехать дальше. В какой-то момент ей показалось, что надо вернуться на ипподром. Но она передумала и двинулась в сторону больницы. Каким-то образом она ее нашла и забежала внутрь. Томми все еще был жив. Хелен чуть не лишилась чувств.

Лютер выжил. На несколько дней он лишился кратковременной памяти и на полгода – восприятия глубины, и еще долго шатался как пьяный. Однако он будет ездить верхом еще двадцать лет, неся на себе лишь один шрам от удара копытом.

Хелен отправилась одна в съемный дом в нью-йоркском Йонкерсе, один из череды безликих съемных жилищ, в которых она жила десятки лет, как почти все жены жокеев. В них никогда не задерживались достаточно долго, чтобы завести питомца, вырастить цветы или повесить картину. Соседи воротили нос от «ипподромщиков»: Хелен однажды обнаружила под своей кроватью грабителя, но соседи никак не отреагировали на ее крики, думая, что для «ипподромщиков» вопли – это нормальная форма общения. Вечером, по возращении домой, супруги тревожились о насущном: зарплаты жокея катастрофически не хватало для оплаты завышенной страховки, требующейся для его работы, не говоря уже об оплате врачей. Руководители ипподромов расценивали любые попытки создать фонд помощи травмированным жокеям как профсоюзную активность и спешили запретить работать любому наезднику, который предпринимал шаги в этом направлении. Поэтому жокеи жили без страховки и обходились тем, что было, собирая деньги между собой, когда один из них попадал в беду. Женщины вроде Хелен могли лишь надеяться, что этого будет достаточно.

Хелен добежала до входной двери, с силой вставила ключ и влетела внутрь. Пустой дом напугал ее, и она чуть не