Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Поэтому Вулф пошел еще на одну уступку своей болезни. Он ограничил свою работу лишь элитными скакунами, которым разрешалось нести больше веса. Время от времени в качестве одолжения старому приятелю – захолустному тренеру – он соглашался скакать на дешевой лошади. Он весил гораздо больше, чем разрешалось для большинства из них, однако каким-то образом умел обходить правило, допускавшее отклонение от норматива не более чем на пять фунтов. Его талант компенсировал этот недостаток: однажды он выиграл верхом на коне, несущем на пятнадцать фунтов больше положенного.

Но такие забеги на дешевых лошадях были исключением: обычно он выступал лишь около четырех раз в неделю и почти всегда на престижных скакунах, редко чаще одного раза в день. За год получалось от ста пятидесяти до двухсот выступлений, в то время как другие жокеи высокого класса доходили и до тысячи. Невероятно, но, несмотря на малое число выступлений, со своим запредельным процентом побед он неизменно попадал в верхние строчки национального зачета среди жокеев по суммарному денежному выигрышу. В один из сезонов Эдди Аркаро сумел подвинуть его и занять место самого прибыльного жокея, но лишь соревнуясь аж в три раза больше. Вулф начал называть Аркаро «отчаявшимся малым».

То, что Вулф участвовал в минимуме скачек за максимальный выигрыш, позволяло ему оставаться в профессии, но он знал, что ходит по очень тонкому льду. В то время даже обычный порез мог спровоцировать у диабетика сильнейшее заражение, требующее ампутации пальцев или конечностей, – так разрушительно болезнь влияла на кровообращение и иммунитет. Чтобы уменьшить риск пораниться при падении, он старался избегать слишком молодых неопытных лошадей. В редких случаях, когда он соревновался на молодом скакуне, он использовал сделанное на заказ укрепленное седло и подпругу[73] из нескользящего материала. Однако Вулф понимал, что инфекция и ампутация – меньшее, о чем следовало беспокоиться. Если он нарушит баланс между контролем своего состояния и сбросом веса, то может потерять сознание в седле на скорости сорока миль в час. Наверное, это было единственное, что когда-либо по-настоящему пугало его.

Примерно в то же время, когда Вулф принялся играть со смертью, для Полларда началась его собственная игра. Все завязалось на обычной тренировке с лошадью, чью кличку уже давно позабыли. Когда тем утром Поллард скакал по дорожке, рядом пронеслась другая лошадь. Из-под ее копыт вылетело что-то – может быть, камень или комок грязи – и попало ему в голову.

В одно мгновение за вознаграждение в пятьдесят центов за утреннюю тренировку, которое ему, скорее всего, так никогда и не заплатили, Поллард навсегда ослеп на правый глаз.

Если бы стюарды знали об этом, то, ожидаемо, запретили бы ему соревноваться. Практически лишенный трехмерного зрения и возможности видеть лошадей сбоку, он мог легко допускать позиционные ошибки и, сам того не ведая, привести прямиком к столкновению. Такая травма должна была положить конец его карьере.

Однако Поллард, как и Вулф, не был готов уйти на пенсию. Напротив, он стал еще смелее в седле, либо чтобы скрыть слепоту, либо просто потому, что не видел, как сильно рискует. «Рыжий – не самый лучший из наших жокеев, но он не знает слова “нет”, – писал о Полларде журналист, не подозревавший о его слепоте. – На вираже перед финишем он пытается проскочить вперед через игольное ушко, и нужно похвалить его если не за благоразумие, то за храбрость». Поллард шел на огромный риск, скрывал слепоту и продолжал соревноваться.

Сразу после того, как Поллард выиграл скачки на «Агуа-Кальенте» в 1934 году с Галантным Сэром, в Мексике запретили ставки. Красочный мир скачек с центром в Тихуане зачах и исчез в поросшей полынью пустыне. Поллард и Вулф вернулись в США, где конные скачки снова разрешили, и их пути разошлись.

На Рождество 1934 года открылся «Санта-Анита-Парк». Вулф устроил настоящий фурор, когда в первом гандикапе на «Санта-Анита» одержал безоговорочную победу с безнадежным аутсайдером Сахаром, бывшим стиплером[74]. Это был один из лучших забегов, который люди когда-либо видели. Когда Вулф спешился, Сахар оттолкнул его в сторону, сбил с ног зрителя, оборвал провод радио Эн-би-си, завершив тем самым национальную трансляцию, и протащил перепуганного фаната по ипподрому за собой, как санки. Вулф наблюдал за ним, стоя на площадке победителей с цветочным венком на плечах, сверкая харизматичной голливудской улыбкой, под ликование восторженной толпы. Ледяной занял свое место.

Пока Вулф преуспевал, Поллард начал терпеть неудачи. Возможно, причиной тому была частичная слепота. После Галантного Сэра он годами не побеждал на скачках со ставками. Затем он стал проигрывать даже на скромных будничных соревнованиях. Он ездил по континенту, был в Чикаго, Нью-Йорке, Канаде, работал со сложными, капризными, нервными лошадьми, однако его рейтинг продолжал падать.

В какой-то момент Поллард встретил агента по прозвищу Ямми, маленького круглого человечка с жабьими глазками в облезлом костюме. У Ямми была выраженная заячья губа, сильно затруднявшая речь. Чтобы это компенсировать, он повышал голос до крика, но людей это только раздражало. Ямми хранил деньги в ботинке и круглый год проводил время в банях того города, где ему случалось быть. Как и Поллард, он, казалось, не испытывал желания иметь постоянный дом. Лучшее, чем он мог помочь жокею, – это подгонять его безнадежно отстающих скакунов у бортика трибуны, истошно вопя и распугивая зрителей. Однако Ямми был верен, как пес, и имел автомобиль. Так они с Поллардом начали разъезжать по стране вдвоем.

В августе 1936 они приехали на «Тисл-Даун-Парк» в Огайо. Если Поллард и питал надежды исправить свое положение, они очень быстро рухнули. Выигрыши упали до жалких шести процентов – в среднем он побеждал реже двух раз в месяц. На ипподроме шептались, что его карьере пришел конец. Его сносило огромным потоком, в котором сгинули многие подающие надежды жокеи, чей талант так и не был испытан из-за отсутствия умелого тренера, мудрого коневладельца, «нужной» лошади.

16 августа Поллард и Ямми сели в машину и выехали с ипподрома на трассу. Где-то по пути они во что-то врезались. То, во что они врезались, оказалось не очень податливым – куски от машины разлетелись по всей дороге, и они оказались под палящим солнцем. Рядом с покореженным кузовом, в десятках миль от чего-либо, Поллард стоял будто перед метафорой всей своей жизни. В двадцать шесть лет ему было страшно и тоскливо: машина была убита, деньги потрачены и никаких перспектив впереди. Они с Ямми вытащили из развалины свои главные пожитки: двадцать семь центов и полпинты