Экономика каменного века - Маршалл Салинс

продукта. Неизбежным результатом производства, одновременно специализированного по половому признаку и ориентированного на коллективное потребление, становится центростремительная траектория перемещения благ, которая отделяет экономику домохозяйства от остального мира, заодно подтверждая внутреннюю солидарность группы. Данный эффект усиливается, когда распределение принимает форму совместных трапез – ежедневного ритуала комменсальности, благодаря которому группа и обретает статус группы. Именно таким способом домохозяйство обычно выступает в качестве потребительской единицы. В то же время ведение домашнего хозяйства в известной мере требует объединения (pooling) различных предметов и услуг, предоставляющего в распоряжение его членов то, без чего они не могут обойтись. В таком случае распределение, с одной стороны, преодолевает реципрокность функций, например, мужчин и женщин, на которых держится домохозяйство. Объединение ресурсов устраняет дифференциацию частей в пользу связности целого, выступая основополагающей деятельностью группы. С другой стороны, этот момент отделяет одно домашнее хозяйство от других. Отдельно взятая группа может в дальнейшем установить реципрокные отношения с другими домохозяйствами, однако реципрокность – это всегда отношения «между» кем-то, и при всей своей солидарности она способна лишь закрепить особые экономические идентичности тех, кто совершает подобные обмены.

Льюис Генри Морган называл режим домашней экономики «коммунизмом в жизни» (communism in living)[87]. Такая формулировка представляется удачной, поскольку ведение домашнего хозяйства выступает высшей формой экономической социабельности: «от каждого по способностям и каждому по потребностям». От каждого взрослого – то, что возлагается на них разделением труда; каждому взрослому, а также старикам, детям и немощным вне зависимости от их вклада – то, что им необходимо. В социологическом «осадке» остается группа с интересами и судьбой, отличающимися от интересов и судьбы тех, кто находится за ее пределами, и с преимущественным правом на умонастроения и ресурсы тех, кто находится внутри. Объединение ресурсов замыкает домашний круг, который превращается в социально-экономическую демаркационную линию. Социологи в данном случае говорят о «первичной группе» (primary group), а люди используют слово «дом».

АНАРХИЯ И РАССЕЯНИЕ

Если рассматривать ДСП в его собственных координатах, как структуру производства, то он представляет собой разновидность анархии. Домашний способ производства не предполагает никаких иных социальных или материальных отношений между домохозяйствами, помимо их сходства. Он предлагает обществу лишь дезорганизацию как принцип устройства, механическую солидарность, которая накладывается на отдельные сегменты. Общественное хозяйство разделено на тысячи мелких фрагментов, каждый из которых организован таким образом, что может существовать независимо от других и предан простейшему принципу заботы о себе. Где здесь разделение труда? За пределами домохозяйства оно теряет органическую силу. Вместо того чтобы объединять общество, принося в жертву автономию его производящих групп, разделение труда, основанное в первую очередь на половом признаке, в данном случае приносит единство общества в жертву автономии его производящих групп. Доступ домохозяйства к производственным ресурсам или, опять же, экономические приоритеты, кодифицированные в домашнем объединении ресурсов, тоже не служат никаким целям более высокого порядка. С политической точки зрения ДСП представляет собой нечто вроде естественного состояния. В рамках этой инфраструктуры производства ничто не обязывает несколько групп домохозяйств вступать в соглашение, уступая друг другу часть своей автономии. Поскольку домашняя экономика, по сути, представляет собой племенную экономику в миниатюре, в политическом плане она выступает подтверждением состояния первобытного общества – общества без Суверена. Каждый дом сохраняет не только собственные интересы, но и все полномочия, необходимые для их удовлетворения. Производство домашнего типа, разделенное подобным способом на множество единиц с собственными интересами и лишенное функциональной координации, по своей организации можно сравнить с небезызвестным образом множества картофелин в мешке[88].

Именно в этом и состоит первобытная структура производства по существу. Внешне, однако, первобытное общество представляет собой жалкое подобие первозданной бессвязности. Мелкой анархии домашнего производства повсюду противостоят более крупные силы и более масштабная организация, те институции социально-экономического порядка, которые объединяют дома между собой и подчиняют всё общему интересу. Однако эти великие силы интеграции не представлены в непосредственных господствующих производственных отношениях. И именно потому, что они выступают отрицанием анархии домашнего производства, они отчасти обязаны своим смыслом и существованием тому беспорядку, с которым намерены покончить. И если, в конце концов, анархия на внешнем уровне изгоняется, принципиально она никуда не исчезает. Пока домохозяйство отвечает за производство, анархия продолжает существовать в виде отступившего на задний план, но непрекращающегося раздрая.

Итак, здесь я апеллирую при помощи явных фактов к факту непреложному. Наличие некоего «заднего плана» обозначает разрыв между властью и интересами, способствующий рассеянию людей. Именно там находится «естественное состояние».

Интересно, что почти все философы, ощущавшие потребность вернуться к этому состоянию – и, разумеется, не преуспевшие, – усматривали в нем определенную модель демографического распределения. Почти все они осознавали присутствие некой центробежной тенденции. Гоббс оставил нам этнографический отчет о том, что жизнь человека была «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»(Гоббс, 1991 (1651): 95), – подчеркнем (наконец-то) слово «одинока». Это была жизнь порознь. Та же самая идея изначальной изоляции вновь и вновь появляется в построениях тех – от Геродота до Карла Бюхера, – кто осмеливался рассуждать о человеке в природе. Ряд соображений, наиболее соответствующих нашим задачам, выдвинул Руссо в своем «Опыте о происхождении языков»[89]. В древнейшие времена, утверждал он, единственным обществом была семья, единственным законом – природа, а единственным посредником между людьми – сила. Иными словами, перед нами нечто вроде домашнего способа производства, причем эту «варварскую» эпоху Руссо считал золотым веком, хотя и

не потому, что люди были объединены, а именно из-за разобщенности людей. Нам говорят: тогда каждый человек считал себя владыкой всего. Но он знал и желал лишь то, что было у него под рукой; потребности отнюдь не сближали человека с ему подобными, а отдаляли от них. Правда, при встрече завязывалась драка, но в те времена люди встречались редко. Всюду царило состояние войны, и всё же на всей земле царил мир (Руссо, 1961 (1781): 240).

Максимальное рассеяние является моделью расселения людей, характерной для естественного состояния. Для понимания того, какое потенциальное значение этот момент может иметь для нашего анализа – точнее, если допустить, что читатель еще не бросил попытки что-то понять в силу их явного сумасбродства, – необходимо задаться вопросом: почему в представлении политических философов люди, находившиеся в естественном состоянии, разбрелись по земле и преимущественно находились в одиночестве? Очевидный ответ звучит так: мудрецы противопоставляли самым простым образом природу культуре, которая тем самым лишалась всего искусственного, а последнее, в свою очередь, есть не что иное, как общество. В остатке мог получиться лишь человек, находящийся в изоляции, – или, быть может, человек в семье, то есть в сожительстве, обусловленном естественными вожделениями, как называл семью Гоббс[90], – даже если рассматриваемый человек в действительности являл собой грубую особу, ставшую