После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

Лицо Виктории покрывается алыми пятнами. Она смотрит на меня с такой ненавистью, что, кажется, воздух между нами заряжается электричеством.

Глава 21

Глава 21

Боль, которую нельзя увидеть на снимке, но которая живёт в каждом вздохе пациента — вот с чего всё начиналось. Виктория стоит на сцене, побледневшая, сжимая в потных пальцах листок с заученными фразами. А я вдруг с абсолютной ясностью вспоминаю лицо женщины, с которой начала свой путь в эту тему. Её звали Ирина, и у неё была фибромиалгия, переплетённая с реактивным артритом. Она говорила: «Доктор, кажется мой мозг посылает суставам неправильные сигналы». Эта фраза пациентки стала для меня ключом. Не украденным, не взятым из чужой работы. Выстраданным.

Виктория пытается ответить на мой первый вопрос. Её голос звучит неестественно высоко. Она читает по бумажке, спотыкаясь на терминах, что должны быть для неё родными.

— Комплексное воздействие, безусловно, модулирует иммунный ответ... — она говорит, но в зелёных глазах пустота. Она произносит слова, как заклинание, не понимая их смысла.

В зале нарастает гул. Люди перешёптываются. Даже не специалисты в ревматологии, видят: человек тонет. И вместо того чтобы бросить спасательный круг, я, углубляя дискуссию, рою яму под ней ещё глубже.

— Благодарю за уточнение, — мой голос, усиленный микрофоном, звучит как медный колокол в этой внезапно наступившей тишине. — Тогда позвольте уточнить детали... — Задаю ещё один вопрос из личной практики. Хочется рассмеяться в голос, глядя на всё расширяющиеся глаза воровки. Ещё немного и они полезут на лоб. Добиваю: — И учитывали ли вы в протоколе разницу в плотности этих рецепторов у пациентов с разной продолжительностью болезни?

Её взгляд мечется по залу, будто ища спасительную подсказку на дорогих обоях конференц-зала. Она хватается за стакан воды, делая глоток, чтобы выиграть время. Её пальцы дрожат.

— Мы... мы работали по стандартным протоколам, адаптированным под клиническую картину, — бормочет она.

— Каким именно стандартным протоколам? — не отступаю, делая шаг вперёд, к краю своего ряда. Все взгляды теперь прикованы ко мне. Я апеллирую терминами, примерами. Подбиваю итог: — Ваш подход выглядит как радикальное новшество. А для новшеств, как мы знаем, нужны особые доказательства. Где они?

В зале кто-то одобрительно кашляет. Пожилой профессор из президиума снимает очки и трёт переносицу, глядя на Викторию с нарастающим скепсисом. Она открывает рот, но звука нет. Губы в яркой помаде шевелятся беззвучно. Может, шлёт мне проклятия. Она поймана на том, что даже не потрудилась сверить свои «инновации» с базовыми международными стандартами. Плагиат — это полбеды. Дилетантизм — вот что сейчас выставлено на всеобщее обозрение.

Я понимаю — момент настал. Ледяное спокойствие внутри меня не тает, а кристаллизуется, превращаясь в идеально отточенный инструмент.

— Коллеги, — обращаюсь уже не к ней, а ко всему залу. Голос звучит громко, чётко, без тени истерики. — Этот конкретный механизм синергии, о котором мы сейчас говорим, его ограничения, риски и потенциальные точки приложения… всё это было детально описано, проанализировано и обосновано семь лет назад. В кандидатской диссертации по теме «Психонейроиммунологические взаимодействия при хронических артритах». К сожалению, автор той работы, тех самых исследований, не был указан в сегодняшнем докладе. Более того, — я делаю паузу, давая словам достичь каждого угла зала, — структура доклада, ключевые тезисы и даже часть визуального ряда демонстрируют поразительное сходство с материалами той самой незавершённой диссертации.

В зале взрывается гул негодования, изумления, возмущения. Председатель пытается что-то сказать, но его голос тонет в общем шуме. Сергей в первом ряду вскакивает, его лицо искажено гримасой ярости.

— Это ложь! Клевета! — кричит он, но его тут же осаживают соседи и суровый взгляд того самого профессора.

Я не обращаю на него внимания. Я смотрю на Павла. Он сидит неподвижно, но его глаза горят. Он чуть кивает. Это наш сигнал.

Поднимаю руку с зажатой в ладони флешкой.

— Уважаемый президиум, с вашего разрешения, я могу предоставить визуальное подтверждение своим словам. Чтобы не быть голословной.

Председатель, бледный, в растерянности смотрит на своих коллег по президиуму, потом на меня, и согласно кивает. Технический специалист принимает флешку из моих рук. Минута ожидания кажется вечностью. На огромном экране, только что служившем триумфальной ареной для Виктории, возникает раздвоенное изображение.

Слева — сканированные страницы рукописи. Видны пометки от руки, печати кафедры, дата защиты черновика — семь лет назад. Мой почерк. Мои схемы, нарисованные тогда ещё криво, но уже с ясной идеей. Справа — слайды из сегодняшней презентации Виктории.

Зал замирает, вглядываясь.

На левой странице — абзац: «…Таким образом, можно предположить, что ключевым звеном в нарушении является не сам воспалительный очаг, а искажённая обработка болевого сигнала в таламусе и сенсорной коре, что формирует порочный круг «боль — страх движения — мышечный дисбаланс — боль»…»

На правом слайде — почти дословно: «…Ключевое звено патологии — искажённая таламическая и корковая обработка ноцицептивного сигнала, формирующая порочный круг «боль — кинезиофобия — дисфункция — боль»…»

Далее — схема. Моя, нарисованная фломастером. И рядом — её, стилизованная, цветная, но с теми же блоками, теми же стрелками, ведущими от «Периферическое воспаление» к «Таламусу» и «Коре», и обратно.

Совпадение не просто очевидное. Оно — унизительно буквальное. Виктория даже не потрудилась перерисовать схему по-своему, лишь скомплектовала мой черновой набросок.

В зале раздаётся сначала шёпот, потом громкий, негодующий гул. Кто-то свистит. Кто-то встаёт, указывая на Викторию пальцем. Она стоит на сцене, похожая на привидение — белое лицо с широко открытыми глазами. Смотрит то на экран, то на Сергея, то на своего дядю в первом ряду. Депутат уже не сидит. Он стоит, отвернувшись, разговаривает по телефону. Обтянутая дорогим костюмом спина напряжена как струна. Он пытается что-то спасти, но уже поздно.

— Это совпадение! — визгливо кричит Виктория, но микрофон отключили. Её голос тонет в гуле зала. — Она сама мне показывала! Она…

Но её слова никто не слушает. Картина