После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

имею права её осматривать. Но я могу думать. И я знаю, что это — оно. Диффузная, летучая боль, триггерные точки, ужасный сон и когнитивные нарушения — «туман в голове». Фибромиалгия. Бич молодых женщин, который многие коллеги до сих пор считают вымыслом.

Я пишу подробнейшие рекомендации: не медикаменты в первую очередь, а терапия, лечебная физкультура в бассейне, строгий режим сна, консультация психотерапевта. Выписываю направление к неврологу, которому доверяю. Пальцы летают по клавиатуре. Это моё оружие. Мой способ оставаться врачом, даже когда тебя пытаются вычеркнуть.

Дверь в кабинет резко открывается. Я даже не успеваю сказать «войдите». На пороге — Сергей.

Он выглядит не просто злым, а загнанным в угол. Я физически ощущаю его страх. Он может хорохориться перед кем угодно, но не передо мной. Знаю его как облупленного. Идеально отутюженный халат, безупречная причёска — всё бутафория, за которой прячется паника. Догадываюсь о причине — завтра конгресс, а Павел, как я знаю, своеобразно «замедлил» проверку. И теперь Виктория мечется, понимая, что её блестящий доклад могут не допустить. А если допустят, то там, в зале, буду я. С вопросами.

— Нам нужно поговорить, — бросает он, закрывая за собой дверь. Голос низкий, хриплый от сдерживаемых эмоций.

— У меня работа, — отвечаю, не отрываясь от экрана, где составляю спасительную схему для Ани.

— Брось эту комедию! — он подходит к столу и с силой хлопает ладонью по столешнице. Папки подпрыгивают. — Остановись, Лена!

Я медленно поднимаю на него взгляд. Внутри — мёртвая, кристальная тишина. Ни любви, ни ненависти. Только холодное наблюдение, как за интересным клиническим случаем — «мужчина в состоянии острого психоза на почве страха разоблачения».

— Остановить? Что конкретно, Сергей?

— Всё! Эту твою войну! Ты что, не понимаешь, что разрушаешь всё?! Карьеру Вики! Мою репутацию! Мы могли бы всё решить тихо, по-хорошему! А ты лезешь на рожон, как сумасшедшая!

Он говорит «мы». Всегда «мы». Он и Виктория. Они — команда. А я — внешний разрушительный фактор.

— Решить по-хорошему? — переспрашиваю с усмешкой. — Как? Чтобы я молча признала себя виноватой во всем? Извинилась и ушла? Чтобы вы спокойно присвоили мои работы и продолжали играть в счастливую пару у всех на глазах?

— Никто ничего не присваивал! Мы тысячу раз обсуждали это!!! — кричит он, но в его глазах мелькает вина. — Она развила заброшенные тобой наработки. Отформатировала, вывела на уровень…— он машет рукой, уткнувшись взглядом в губы, растянутые в ухмылке. — А ты всё ноешь!

— Значит, так и скажем на конгрессе, — киваю я, возвращаясь к тексту. — Что доктор Федосова «развила сырые идеи» доктора Кравченко. Спасибо, что предоставили формулировку. Она войдёт в мой первый вопрос.

Он замирает. Недоуменное лицо искажает гримаса злобы.

— Ты не посмеешь! Ты не выйдешь на эту трибуну! Я не позволю!

— Ты? — Откидываюсь на спинку кресла. — Какое ты имеешь право что-либо мне запрещать, Сергей? Ты — мой начальник? Нет. Ты — мой муж? Тоже уже нет. Ты — никто. Жду не дождусь, когда ты подашь на развод и раздел! Либо придётся самой, как только разберусь с устроенным вами хаосом в моей жизни.

Он бледнеет. Эти слова ударили сильнее, чем крик.

— Хорошо… — говорит он, и его голос становится тихим, опасным. — Хорошо! Играем по-крупному. Если ты завтра выступишь на конгрессе с чем-то против Вики, если посмеешь пискнуть хоть слово… Мы с тобой разведёмся на моих условиях. Ты останешься без гроша. Без квартиры. Без ничего. Я вышвырну тебя на улицу, как собаку! И из больницы, и из моей жизни. Поняла?

Он произносит это с ледяной расчётливостью, как продуманный ультиматум. Финансовый, жилищный, репутационный террор.

Я смотрю на этого человека. На того, с кем делила постель и планы на будущее, кто знает до мелочей мои привычки. И сейчас угрожает мне социальной смертью. Чтобы защитить другую женщину.

Не знаю смеяться или плакать…

— Пупок не развяжется? Сергей, ты действительно возомнил себя Богом? Неужели считаешь, что нужен Виктории и её дяде без моих работ? Тебя выбросят сразу, как только она защитит диссертацию. Ты полезный идиот в их игре, не более, — говорю так спокойно, что даже сомой странно. — Разводить нас будет местный суд, но… если и там у твоей шлюхи есть связи, предупреждаю сразу, я дойду до конституционного, но заберу всё, что мне положено. А про увольнение из больницы можешь забыть. Я переживу и эту проверку. Не за что меня увольнять! Иначе давно выгнали бы с такой формулировкой, что прямая дорога в санитарки.

Он смотрит на меня и понимает, что потерял последние рычаги давления.

Он что-то хочет сказать, открывает рот, но звука не издаёт. Потом резко разворачивается и уходит.

Я сижу одна в тишине. Руки лежат на столе, совершенно неподвижные. Сердце бьётся ровно и глухо. Внутри — вакуум. Нет у меня к нему других чувств, кроме презрения, выгорело всё за два месяца, даже ненависти не осталось. Ненавидеть пустое место нет смысла, слишком сильное чувство для этого слизняка.

Возвращаюсь к экрану. К истории Ани. К её невидимой боли, которая реальнее всех угроз Сергея. Я дописываю последнюю фразу: «Главное — дать пациенту понять, что его боль реальна, и что он не один». И отправляю файл её маме.

Вечером в кабинет приходит Павел.

— Готово, — говорит он коротко, показывая чёрную флешку на ладони. — Доступ получен. Материалы — у нас. Это динамит. Но подорвать его нужно так, чтобы осколки полетели не в нас.

— Что там? — спрашиваю хмурясь. Ожидания на конгресс слишком большие. Лишь бы не получилось, как на предпоказе.

Взгляда на Павла хватает, чтоб понять — в этот раз точно бомба.

— Переписка Виктории с её дядей. Обсуждение, как «убрать Кравченко». Платёжки за услуги той актрисы. И самое вкусное, — он делает паузу, — черновик реального, первоначального отзыва на её доклад от внешнего рецензента из медицинского университета. Тот, что ей прислали месяц назад.