После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

Рассказываю без эмоций, но внутри всё сжимается от горечи. Елена слушает, не перебивая. Потом молча кладёт свою руку поверх моей. Её пальцы холодные.

— Прости, — шепчет, глядя в глаза. — Я втянула тебя в эту историю.

Проглатываю ком в горле. Редкое качество — готовность взять вину на себя. В очередной раз удивляюсь, как идиот Сергей мог поменять её на Викторию?

— Я вошёл в неё сам, — поправляю, накрывая её руку своей. — И не жалею. Но теперь мы должны быть умнее. Не станем атаковать в лоб. Нужен обходной манёвр.

— Какой?

— Конгресс, — говорю я. — Все идёт к тому, что проверка не успеет закончиться, и наши доклады не допустят. Но мы сможем выступить не как докладчики, а как… оппоненты. Я договорился. На секции, где будет выступать Виктория, я буду в составе президиума. Обеспечу тебе право на вопросы из зала. Официально, по регламенту. Ты задашь ей те же три вопроса, но перед расширенной аудиторией не только города. Перед светилами из других регионов. На её месте я бы умер от стыда. Или сорвался. А если сорвётся — мы получим видео её непрофессионального поведения. Это уже не клевета двух врачей, а публичный провал перед медицинским сообществом. Даже её дядя не сможет это замять.

Она смотрит на меня с сомнением в глазах.

— А если проверку закончат раньше и допустят её доклад? Тогда она выступит как полноценный докладчик, и мои вопросы будут выглядеть как придирки.

— Не успеют, — лоб расшибу, но дам ей такую возможность. Говорю совершенно уверенно: — Я позабочусь об этом. Есть бюрократические проволочки, которые можно слегка… замедлить. У меня остались кое-какие рычаги. Но Елена, — я сжимаю тонкую руку, — это наша последняя карта. Если она не сработает… У меня есть запасной выход. Для тебя. Вакансия в частной клинике в другом городе. Хорошая, с исследовательским уклоном. Там ждут твоего резюме. Туда не дотянутся руки её дяди.

Она резко выдёргивает руку.

— Бежать? Сейчас? После всего?

Смотрю в нахмуренное лицо с вопросительно вздёрнутой бровью. Как бы я хотел сгрести её в объятия, зацеловать, заласкать в постели, закрыв собой от всех неприятностей. Но вместо этого продолжаю настраивать на борьбу за честное имя:

— Иногда стратегическое отступление — единственный способ сохранить себя для будущих побед. Не хочу, чтобы тебя сломали… — Мой голос срывается. Впервые за всё это время позволяю себе показать, как мне за неё страшно. Она давно для меня не только союзник, но и любимая женщина, ради которой готов на многое.

Мы сидим в тишине. Пыль медленно кружится в луче света из окна. Гул города где-то там за толстыми стенами старой больницы. — Я не побегу, — говорит она наконец. — Почему уходить должна я, а не они? Буду задавать вопросы на конгрессе. Сделаю всё, чтобы её доклад рассыпался, как карточный домик, а если выгонят… тогда подумаю о твоей клинике. Но только после конгресса.

Я киваю. Гордость и страх борются во мне. Гордость за её стойкость. Страх потерять её в этом самосожжении. Но если уйдёт сейчас — перестанет уважать себя. Я насмотрелся немало на растоптанных людей. Киваю:— Хорошо. Тогда начинаем готовить не только вопросы, но и твои ответы на возможные обвинения. Ищем слабые места в её «исследовании». Будем бить точно в них.

Мы погружаемся в работу. Через час появляется ординатор с экстренным вызовом в приёмное — привезли мальчика с открытым переломом бедра после ДТП. Нужно оперировать. Я ухожу, оставляя Елену с нашими материалами.

Операция длится четыре часа. Кровь, осколки кости. Нужно собрать раздробленное в одно целое. Я снова в своей стихии, сам себе депутат и Бог. Но сердце осталось там, где с нетерпением и надеждой ждёт меня хрупкая, очень сильная женщина — доктор Елена Кравченко.

Когда всё заканчивается, и мальчика везут в реанимацию, я выхожу в ординаторскую. Мой телефон разрывается от сообщений. От Елены: «Срочно. Ко мне в кабинет».

Я бегу. В её кабинете стоит депутат, Виталий Аркадьевич. На этот раз он не один. С ним — мужчина сурового вида в строгом костюме с портфелем. Юрист. И заведующая кадрами больницы. Елена сидит за своим столом, белая как мел, но с высоко поднятой головой.

— Павел Викторович, как раз кстати, — говорит депутат, не здороваясь. — Мы решаем вопрос о нарушении врачебной этики и возможных дисциплинарных взысканиях. Ваше присутствие как… заинтересованной стороны будет полезно.

Я останавливаюсь в дверях.

— В чём конкретно обвиняется доктор Кравченко?

— В систематическом создании конфликтной атмосферы, клевете на коллег и теперь — в грубом нарушении врачебной тайны и давлении на пациентку, — отвечает юрист, открывая портфель. — У нас есть заявление от гражданки Семёновой. Она утверждает, что доктор Кравченко вместе с неизвестным мужчиной (это, видимо, вы) напали на неё на улице, угрожали, требовали отозвать жалобу. Испугавшись за свою жизнь, она отозвала жалобу, но теперь пишет новую. На вас обоих.

Он кладёт на стол бумагу с подписью и печатями. Всё чисто. Всё по форме. Подставная актриса оказалась не такой уж сломленной. Её просто купили дороже.

Глава 18

Глава 18

Боль при фибромиалгии — это призрак. Его не видно на рентгене, не поймать в анализах. Но он есть. Он живёт в каждой мышце, каждом сухожилии, в самой коже моей пациентки, семнадцатилетней Ани. Она сидит, сгорбившись, обняв себя за плечи, будто пытаясь удержать рассыпающееся тело. В её глазах — недетская усталость и страх.

— Мне говорят, что я симулирую, — шепчет она, не глядя на меня. — Что хочу откосить от учёбы. Но мне больно, доктор. Просто жить больно.

Отстранение от работы с пациентами формально в силе. Но главный врач, под давлением Павла и, как я подозреваю, из остатков совести, разрешил мне вести документацию и консультировать сложные случаи заочно. Аня — именно такой случай. Её мама, отчаявшись, принесла мне историю болезни «для взгляда со стороны». Я не