После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

меня ночью на крышу общежития. Посадил смотреть на Большую Медведицу. Сказал: «Посмотри. Вселенная видела, как рождались и гасли целые цивилизации. Твоя тройка по хирургии — это даже не пылинка в её глазах. Осознай масштаб. И иди, исправляй. Потому что для твоего будущего пациента эта пылинка — весь мир». Я тогда не всё смог понять. Теперь — да.

Я смотрю на него. Гордый профиль в свете звёзд кажется высеченным из гранита. Сильным и уязвимым одновременно.

— Ты думаешь, моё выступление — это пылинка? — спрашиваю в задумчивости, переосмысливая борьбу за украденную дилетантами диссертацию.

— Нет. Для тех, кто борется с хронической болью, для кого твои идеи могут стать шансом, — это целый мир. Именно поэтому ты не имеешь права дрожать. Ты не отстаиваешь свои обиды. Ты представляешь их мир. Их надежду. С таким грузом ответственности трястись некогда.

Его слова попадают прямо в цель. Он прав. Это не про месть. Это про что-то большее.

— Не знаю, справлюсь ли…

— Справишься! — говорит он с абсолютной уверенностью. — Ты — боец. Борешься за каждого своего пациента, копаешься в анализах, ищешь причину. Ты не сдаёшься. Даже когда все против тебя. Всегда восхищаюсь тобой.

Он говорит это, глядя на звёзды. Но я чувствую вес каждого негромкого слова. Они попадают прямо в сердце, в выжженную пустыню, что осталась после Сергея.

Как долго мною никто не восхищался?.. Но я пока не готова ответить. В носу начинает щипать, верный признак, что скоро из глаз хлынут слёзы. Выговариваю с дрожью в голосе:

— Павел…

— Я знаю, — он перебивает, поворачиваясь ко мне. Его глаза в темноте кажутся глубокими, как само ночное небо. — Я знаю, что сейчас не время. Твоё сердце ещё не свободно. Оно полно гнева и боли. И это правильно. Я не прошу ничего. Просто дай знать… когда вся эта грязь осядет, когда ты сможешь легко дышать… дай мне шанс быть рядом. Не как рыцарю-спасителю, а как человеку, видящему в тебе не жертву, а равную себе. Мужчине, которому ты небезразлична.

Он не пытается взять мою руку, не делает резких движений. Стоит и ждёт моего ответа. А у меня в груди — буря. Благодарность. Нежность. И дикий, панический страх. Страх снова довериться. Страх оказаться слабой. Страх, что всё это — лишь иллюзия, порождённая общим врагом.

— Я… — голос срывается. — Павел, я благодарна тебе. Больше, чем могу выразить. Ты моя опора, когда земля уходит из-под ног. Но ты прав. Сейчас во мне… ярость и желание выстоять. Я не могу ничего обещать. Не могу даже думать об этом. Прости…

Я жду разочарования, но ни одна мышца на его лице не дрогнула.

— Это честный ответ. Его и ждал. Я не тороплю. Моего терпения хватит на двоих. А теперь, — он отталкивается от капота, — давай немного покричим. Чтобы завтра голос не дрожал.

Он делает несколько шагов к краю поляны, поворачивается спиной к долине, набирает воздуха в грудь и издаёт дикий, освобождающий вопль. Он эхом раскатывается по лесу, пугая ночных птиц. Это не крик боли. Это крик силы.

Я смотрю на него и чувствую, как что-то тает внутри. Подхожу, становлюсь рядом. Набираю воздуха. И кричу. Выплёскиваю из себя всё, что копилось месяцами: предательство, ложь, унижение, страх. Мой крик сливается с его, и они уносятся в звёздную ночь, становясь частью ветра.

Мы замолкаем. В ушах звенит тишина. И наступает странное, успокаивающее опустошение.

— Лучше? — он спрашивает улыбаясь.

— Да, — отвечаю, и на губах появляется первая за много дней настоящая, невымученная улыбка.

— Тогда поехали. Тебе нужно выспаться.

По дороге обратно мы почти не разговариваем. Но тишина уже другая. Не напряжённая, а доверительная. Он провожает меня до двери номера.

— Спокойной ночи, Елена. Завтра я буду в первом ряду. Не смотри на Сергея, не смотри на Викторию, если они придут. Смотри на меня. И просто рассказывай. Как рассказывала бы мне. О том, во что веришь.

Он не пытается поцеловать меня или обнять. Просто сжимает мою руку в своей — быстро, сильно, по-дружески — и уходит.

Я ложусь в кровать. Тело ноет от усталости, но ум уже спокоен. Закрываю глаза и вижу не лица врагов, а звёзды. И его профиль на их фоне.

Утром просыпаюсь не от будильника. Звонит главный врач.

— Елена Андреевна, — его голос напряжённый. — Срочно приезжайте в больницу! Здесь чрезвычайная ситуация. У вашего вчерашнего пациента, с анкилозирующим спондилитом острый ирит — воспаление глаза. Резко упало зрение. Он в приёмном отделении, кричит от боли и паники. Никто не может его успокоить, он требует вас. Вы сможете приехать? Хотя бы чтобы стабилизировать его? Отвлекаю вас перед выступлением, я понимаю, но…

Я уже встаю с кровати, одной рукой натягивая джинсы.

— Буду через двадцать минут, Иван Васильевич. Приготовьте капли с мидриатиком и срочную консультацию офтальмолога. Ирит при его болезни — это чрезвычайно серьёзно.

Сбрасываю вызов. Сердце бьётся ровно и часто. Не от страха перед конгрессом. От сосредоточенности. Моему пациенту больно и страшно. И он зовёт меня. Всё остальное — потом.

Глава 20

Глава 20

Я приезжаю в больницу. Денис лежит на каталке в приёмной, закрывает глаза рукой, стонет. Его мать в слезах. Я беру его руку, говорю тихо, но властно: — Денис, успокойтесь, это я, ваш доктор. Слушайте меня. Сейчас будет больно, но это нужно, чтобы спасти зрение. Вы должны помочь мне. Дышите. Как мы договаривались.

Он хватается за мою руку, как утопающий. Офтальмолог приезжает на несколько минут позже меня. Ситуация под контролем. Переводим Дениса в палату, можно выдохнуть, но…

Ко мне подходит администратор конгресса. На красивом лице вина, в голосе паника:

— Елена Андреевна, мы не можем найти вашу презентацию в системе! Файл повреждён! А резервная копия оказалась пустой! У вас есть другая? На