После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

— У нас в университете, на кафедре факультетской терапии, открывается новая лаборатория клинической ревматологии с уклоном в психонейроиммунологию. Нужен руководитель научного направления. Человек с клиническим опытом, железными принципами и свежими идеями. Мы хотели бы предложить эту позицию вам. Совмещение с работой здесь, в больнице, разумеется. Но с существенным сокращением клинической нагрузки в пользу исследований. Что вы скажете?

Предложение ошеломляет. Это не просто повышение. Это признание. Возможность заниматься тем, чем я всегда хотела, но на что никогда не было времени и ресурсов. Мечта!..

Все смотрят на меня. Ждут ответа. Благодарности, сияющих глаз. А я помню, что не так давно слышала от главврача.

— Это… большая честь, — говорю ровно, слишком ровно для такого момента. — Мне нужно подумать.

Вижу лёгкое удивление на лицах. Они ожидали немедленного согласия.

— Конечно, конечно, — поспешно говорит ректор. — Обсудите детали. Но, знаете, такие шансы выпадают редко.

Киваю ему с улыбкой. Этот человек не участвовал в травле меня.

— Я понимаю. Благодарю вас за доверие.

Выхожу из зала. Иду по пустынному вечернему коридору. Шаги гулко отдаются в тишине. Мечта сбылась, а я не могу её почувствовать, потому что есть деталь, которая перечёркивает всё. Нет рядом одного человека, чтобы разделить этот момент.

В кармане вибрирует смартфон. Ольга.

— Елена, он вышел. Два часа назад. Его отпустили. Никакого обвинения не предъявили. Просто «прояснили обстоятельства».

Сердце на мгновение замирает, потом начинает биться с бешеной силой.

— Где он? Как он?— Вот теперь я готова кричать «ура» и бросать в воздух «чепчик».

— Дома. Физически — в порядке. Морально… Не знаю. Он ни с кем не говорит. Мне он только сказал, что всё хорошо, и попросил не беспокоить. Но, Елена… Дело-то закрыли, но тень осталась. В больнице шепчутся. Что раз забрали, значит, дым есть. Его кандидатуру на получение звания «Заслуженный врач», которую готовили к следующему году, сняли с рассмотрения. И в комитет по этике при минздраве его, похоже, не утвердят. Карьера, если не рухнула, то упёрлась в потолок. Навсегда.

Я слушаю, и пустота внутри наполняется холодным, тяжёлым свинцом. Они сделали это. Не смогли посадить. Но ошпарили. Оставили клеймо. Его репутация, его безупречный, выстраданный путь — теперь под сомнением. И всё из-за того, что он единственный вступился за меня.

— Он спрашивал обо мне? — с трудом продавливаю через горло. Почему не я в числе первых кому он позвонил, вернувшись от следователя?

— Нет. Но я рассказала, что тебе предложили лабораторию. Сказал: «Молодец. Так и должно было быть».

От этих слов становится физически больно. «Так и должно было быть». Без него. Он отстранился. Взял всю на себя всю грязь и последствия, чтоб не забрызгать меня или потому что сломлен?

— Что мне делать, Оль?— смотрю на его адвоката с надеждой.

Ответ до банальности прост и очевиден.

— Дай ему время. Сейчас Павлу нужно прийти в себя. А тебе нельзя отказываться! Это будет плевком в лицо всем, кто стоял за тебя горой. И ему в том числе.

Она права. Я не могу отказаться. Но как идти вперёд, зная, что он остался в тени, с разбитой репутацией и, возможно, с разбитым сердцем?

Возвращаюсь в свой кабинет. На столе лежит распечатка приказа об увольнении Виктории. Рядом — служебная записка о предстоящем заседании по Сергею. И письмо-приглашение из университета на бланке с гербом.

Я выиграла войну. Но почему в воздухе пахнет пеплом?

Через три дня я прихожу в университет, подписываю бумаги. Лаборатория моя. Проект мой. Будущее, о котором я мечтала, — в моих руках. Возвращаюсь в больницу, чтобы забрать вещи из кабинета — теперь я буду здесь только на полставки. Когда выхожу в коридор, вижу Павла. Он стоит у окна в конце коридора, смотрит во двор. Он в привычном белом халате, но кажется, что стал меньше ростом, будто сжался. Я останавливаюсь. Сердце колотится в горле. Он оборачивается. Видит меня, но на лице нет улыбки. Вместо привычной уверенности глубокая усталость и что-то вроде стыда. Он кивает мне и делает шаг, чтобы уйти. Я не могу этого допустить.

— Павел!.. — голос предательски дрожит. — Подожди.

Он замирает, но не поворачивается.

— Поздравляю с лабораторией, — говорит в стекло окна.

— Это не имеет значения без тебя, без твоей помощи, — не понимаю, что происходит. Это совершенно другой Павел. — Как ты?

Он, наконец, поворачивается. Его глаза встречаются с моими. Не могу понять, что в них?

— Я ухожу. В отпуск. Надолго. Может, навсегда. Здесь мне больше нечего делать.

От этих слов мир рушится снова. Почему у меня не жизнь, а вечный квест на выживание души? Сейчас она кричит от желания рассказать, что чувствую к этому человеку, но губы произносят короткий вопрос:

— Куда? — и замолкают.

— Не знаю. Пока не знаю… — Паша делает паузу. — Ты получила то, чего заслуживала. Будь счастлива. И прости, если втянул тебя в то, с чем ты не справишься в одиночку.

Он разворачивается и уходит. Быстро. Не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди коридора, и понимаю, что моя победа — пиррова. Где искать ответ? Кто звонил мне, назвавшись следователем? Что сказали ему? Сплошные вопросы без ответов.

Я отвоевала всё, кроме самого главного. И теперь мне предстоит самое трудное — научиться жить с этой победой.

В одиночестве?..

Глава 24

Глава 24

Болезнь Бехтерева не спрашивает разрешения. Она вгрызается в позвоночник молодого парня, медленно, но неумолимо превращая его в скованный, болезненный стебель. Мой пациент Артём, двадцать четыре года, сидит, сгорбившись, хотя должен бы распрямить спину. Боль — его постоянный спутник. Но сегодня у него в глазах не только боль. Есть робкая надежда. Новый препарат, который мы наконец-то смогли для него получить по квоте, начал работать.