После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

— Всё, — говорит он хрипло. — Теперь у тебя есть доказательства. Идём не в больничную комиссию. В полицию. И в прокуратуру. Сейчас же!

Смотрю на мужчину от которого вижу только поддержку. Он снова со мной. Он простил меня. Улыбаюсь с глазами полными слёз. Подбородок дрожит, когда выговариваю:

— Спасибо, что опять рядом со мной. Мне без тебя очень плохо...

Глава 26

Глава 26

Рубцовая ткань — это память тела о травме. Она плотная, неэластичная, иногда болезненная и не рассосётся сама по себе. Моя пациентка, молодая женщина, после обширной пластики по поводу ожога показывает мне красную, стянутую полосу на шее. «Она мешает поворачивать голову, доктор. И её видно. Все смотрят».

«Мы можем работать с этим, — уверяю я, осторожно пальпируя рубец. — Силиконовые пластины, специальный массаж, лазер. Это займёт время. Но главное — не стесняться. Это не клеймо. Это знак того, что вы выжили. И теперь ваша задача — не дать шраму ограничивать вашу жизнь».

Я говорю это ей, а думаю о себе. Мои шрамы невидимы. Они внутри. Плотные узлы предательства, страха, недоверия. Они тоже мешают поворачиваться — к людям, к будущему, к чему-то новому. И их тоже нужно разминать, лечить. Каждый день.

Вечер. Небольшой, уютный ресторанчик в старом городе, недалеко от набережной. Не пафосный, не помпезный. Столик у окна, свеча, букет скромных полевых цветов. Я сижу, нервно теребя край салфетки. На мне платье — синее, как ночное небо перед рассветом. Я пришла раньше. Нужно время, чтобы выдохнуть, стряхнуть с себя больничную стерильность и груз мыслей о деле Сергея, которое теперь ведёт следователь. Коробочка с таблетками, его почерк на листке с графиком приёма — это уже не моё частное дело, оно — уголовное. И этот факт сидит во мне отдельной, холодной капсулой. Столько лет прожили вместе и вот результат. Значит, и моя вина в этом есть. Больно и стыдно, словно сама предала его.

Замечаю, как входит Павел. Непривычно видеть его не в костюме. Тёмные брюки, серая рубашка с закатанными рукавами. Так он выглядит проще, человечнее. Настороженный взгляд пробегает по лицам гостей ресторана. Находит меня, и на лице появляется не улыбка, а облегчение с разглаживанием морщин, смягчением взгляда. Я решилась, иду на контакт за стенами клиники и неприятностей. Он подходит.

— Прости, что опоздал. Экстренный консилиум по тому мальчику с ложным суставом. Решили делать повторную операцию.

Качаю головой. Обычный разговор врачей. Даже здесь, на свидании, обсуждаем больных со сложными случаями. Улыбаюсь.

— Ничего. Как он?

— Будем бороться, — отвечает коротко, наверное, подумал о том же. Садится. Взгляд внимательных глаз скользит по моему лицу, будто считывая показания. — А ты? Как ты?

В спокойном голосе нет напускной заботы. Обычный, профессиональный и при этом глубоко личный интерес. Как к сложному пациенту, в котором он кровно заинтересован.

— Живу, — отвечаю честно, — работаю. В лаборатории начали делать ремонт. Иногда просыпаюсь ночью и кажется, что всё, что произошло со мной, случилось с другой Леной из параллельной жизни.

— Понимаю, — он кивает, изучая меню. — После моего… инцидента с допросом, я две недели ловил себя на том, что жду звонка в любую минуту. Это проходит. Медленно, но проходит.

Он не прячет свою уязвимость. Не делает вид, что всё в порядке. И в этом есть сила, которая притягивает к нему сильнее любой бравады.

— Спасибо, — моя благодарность искренняя. Каждое слово от сердца. — За то, что был тогда рядом. И за то, что… нашёл эту коробку. Я растерялась, и вряд ли сама сообразила бы что делать и где искать.

— Не за что, — он откладывает меню. — Ты бы сама нашла. Просто я был менее… эмоционально вовлечён. Это давало преимущество. Хорошо, что успели раньше Сергея.

Официант приносит вино. Павел наливает мне немного, себе — чуть больше. Лёгкая неловкость начинает сглаживаться. Мы больше не говорим о работе.

— За твою новую жизнь, — он поднимает бокал. — Которая уже началась. Нравится тебе это или нет.

— Она началась со скандала и уголовного дела, — с горькой иронией замечаю я, но бокал всё же беру.

— Самые крепкие вещи часто рождаются в огне, — парирует он. — Как титан в хирургии. Его сплавляют под огромным давлением и температурой. Получается материал, который почти невозможно сломать.

Мы пьём. Молчим. Но молчание не давит. Оно — как пауза между вопросами врача, дающая пациенту собраться с мыслями.

— Павел… — начинаю я, глядя на пламя свечи. — Что теперь будет? С твоей карьерой? С тем… пятном.

— Пятно останется, — говорит он просто. — Его не отмыть. Можно только продолжать работать так, чтобы со временем все видели не пятно, а человека, который рядом. Я решил не убегать. Останусь здесь. Буду оперировать, учить ординаторов. Может, когда-нибудь доверие вернётся. А может, и нет. Но бегство — это признание вины. А я не виноват. Я был молод, самоуверен и попал под раздачу. Урок сто́ит того, чтобы его запомнить.

Его слова — как глоток чистого воздуха. В них нет жалости к себе. Нет злобы. Есть принятие и решение. Моё решение остаться в клинике и бороться тоже было на сто процентов правильным.

— А что с… с нами? — спрашиваю, хоть мне и страшно произносить эти слова. Смотрю на него, желая понять по мельчайшим проявлениям эмоций. Он медленно ставит бокал. Кончики пальцев осторожно обводят край.

— Лена. Я не буду врать и говорить, что всё это время боролся за правду только из благородных побуждений. Нет. Ты давно нравилась мне. А тут увидел твою силу, твой ум, твоё достоинство, когда тебя пытались растоптать. И я… прости, влюбился. Как мальчишка. В женщину, которая была замужем и проходила через ад.

Он говорит это прямо, без пафоса, глядя мне в глаза. Сердце замирает.