Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

декорациями для тысячелетнего рейха. Внутри хвойных массивов создавались лиственные посадки в форме гигантских свастик и года прихода нацистов к власти – 1933. Государство и общество, в свою очередь, уподоблялись «немецкому лесу», были прочно укоренены в родной почве, представляли собою чистое расовое сообщество равных, управлялись «верховным лесничим» – фюрером и подлежали очищению от паразитов и вредителей.

Как оценивают специалисты эффективность лесоводства и охраны лесов в годы господства национал-социализма? Британско-американский историк Саймон Шама дает высокую оценку нацистской экологии, испытывая при этом невольное смущение:

Конечно, больно осознавать, насколько экологически сознательным на самом деле был самый варварский режим в современной истории. Истребление миллионов человеческих жизней ни в коем случае не было несовместимо со страстной защитой миллионов деревьев[302].

Британский германист Дэвид Блэкборн смотрит на охрану природы в нацистской Германии с бо́льшим скепсисом:

Гитлеровский режим, в отличие от сталинского, в принципе не был приверженцем упреждающего порабощения природы. Тем не менее за национал-социалистической охраной природы стоит гораздо меньше, чем можно было бы предположить[303].

Как считает Блэкборн, война привела к нарушению принятых природоохранных законов и нещадной эксплуатации лесов как в Германии, так и – тем более – на восточных оккупированных территориях, на которых предполагалось осуществить крупные гидрологические проекты. Эти проекты, по мнению Блэкборна, «представляли собой сочетание технократического высокомерия и расистского презрения к славянским народам, чьи „заброшенные“ земли были конфискованы»[304].

Какие последствия подобные «ботанизирование» общества и «национал-социализация» леса могли иметь для березы в «немецком лесу»? Можно предположить, что она еще в большей степени, чем раньше, воспринималась как сорное дерево, нарушающее стройные ряды форстовых елей. Если бы береза испокон века считалась «русским деревом» или стала почитаться как русский национальный символ в СССР 1930-х годов, то национал-социалисты, ревностно следившие за опытом советских коммунистов, предприняли бы меры, чтобы извергнуть березу из «немецкого леса».

Однако ничего подобного в гитлеровской Германии не происходило. В книге «Немецкие лесные деревья и типы леса», изданной в год прихода Гитлера к власти Вальтером Шёнихеном, лесоводом, главой Государственного управления охраны природы Пруссии с 1922 года, членом нацистской партии с 1932-го и будущим директором Управления охраны природы рейха (1936–1938), береза была описана как полноценный член «немецкого леса»:

В структуре немецких лесов присутствуют преимущественно два вида берез – бородавчатая, или серебристая (B<etula> verrucosa… = B<etula> pendula…) и болотная (B<etula> pubescens… = B<etula> odorata…)[305].

С 1934 по 1936 год в нацистской Германии был принят ряд законов о лесе. Одним из первых среди них был «Закон о видовом составе лесов», который запрещал посадку лесов из семян, чуждых данной местности. Очевидно, что этот закон не имел расового привкуса, а служил предотвращению смены пород, которая пагубно сказывалась на развитии леса, и по духу был близок к консервативным идеям Морозова, выступавшего за бережное отношение к типам древостоя и возобновление лесов породами, исторически характерными для данной местности. При строительстве автобанов на территории Третьего рейха в болотистой местности их с обеих сторон обсаживали березами. На оккупированных территориях березы не уничтожались. Истреблению в лесах подвергались люди – евреи и партизаны: поляки, белорусы, русские и украинцы.

Не только нацистские лесоводы, но и серьезные историки противопоставляют отношение к лесу в нацистской Германии и в СССР. Пора обратиться к советской экологии и ее влиянию на березовый древостой.

⁂

В 1948 году в СССР стартовал рассчитанный на пятнадцать лет «Великий план преобразования природы». Он предполагал создание гигантских лесных полос, полезащитных лесных насаждений, десятков тысяч прудов и водоемов. В одноименной научно-популярной брошюре, опубликованной в 1952 году издательством Академии наук СССР, темпы и размах советских экологических преобразований противопоставлялись достижениям дореволюционной России и главного противника СССР в холодной войне – США. За пятнадцать лет воплощения в жизнь «сталинского плана преобразования природы» должно было быть посажено лесов на площади, в шесть раз превышающей все территории восстановления лесов в Российской империи за двести лет. Темпы этой работы уже в первые четыре года, по оценке автора брошюры, более чем в сто-двести раз превышали выполнение аналогичных работ в США и вдвое с лишним превысили двухсотлетние лесовосстановительные работы в Российской империи[306].

Грандиозный план преобразования природы был ответом на голод в СССР 1946–1947 годов. Это была третья массовая голодная катастрофа в советской истории, какие случались в среднем каждые десять лет. Как и в 1921–1922 и 1932–1933 годах, виновниками голодного бедствия, ставшего результатом безжалостного изъятия у крестьян хлеба в условиях засухи и неурожая, были объявлены аномальная жара, отсутствие дождей, засуха и суховеи. Им объявил войну «великий план преобразования природы» 1948 года. Беспрецедентная программа выравнивания климата между лесистым севером и степным и пустынным югом СССР превращала Сталина в подобие божественного творца: «Книга Бытия была переведена в форму указа»[307].

«Великий план преобразования природы» был апогеем в советской истории покорения природной стихии. Восприятие природы как главного врага на пути строительства коммунизма было принципиальной установкой большевиков после прихода к власти. Вырубка лесов и продажа древесины производились для получения валюты во имя создания собственной промышленности. Практика борьбы с природой приобрела особенно интенсивный характер на рубеже 1920–1930-х, в годы первой пятилетки. Однако уже в 1930-е годы советское руководство начало принимать первые природоохранные законы и создавать институции для управления природными ресурсами, в том числе и для охраны лесов.

В 1943 году, когда леса в европейской части СССР оказались разоренными войной и оккупацией, советское руководство разделило все леса на три группы по народнохозяйственному значению. Третья, самая большая группа лесов, преимущественно сибирских, стала главным источником промышленной заготовки древесины. В первых двух группах – «особого защитного значения» и «большого защитного значения» – рубки были запрещены или строго регламентированы[308]. Разделение лесов на три группы было подтверждено и уточнено в «Основах лесного законодательства Союза ССР» и «Лесном кодексе РСФСР», принятых в 1977–1978 годах[309].

В вопросе об оценке советской политики в лесном деле и состояния окружающей среды мнения специалистов разделились. Стивен Брейн полагает, что в «сталинском плане преобразования природы» в значительной степени, хотя и полулегально, воплотились идеи дореволюционных лесоводов, в частности Морозова[310]. Сложносоставной характер лесоводческой мысли в дореволюционной России, по мнению Брейна, позволил адаптировать ее в сталинский период:

Национализм, культурный консерватизм и лесной радикализм были тесно переплетены в русской экологической мысли, и возрождение первых двух в сталинской России позволило третьему жить дальше[311].

В конечном счете, признавая аморализм и циничность сталинской природоохранной политики, Брейн относит ее к разновидности экологической деятельности[312].

Позиция Брейна оказалась мишенью критики для многих специалистов по истории окружающей среды. Так, немецкий эксперт по истории природопользования в России Клаус Гества оценил ее как странную и ошибочную[313]. По мнению Гествы, советская природоохранная политика имела какие угодно мотивы – гордыню строителей коммунизма, возвеличивание вождя и лихорадочный активизм, – но только не охрану природы:

Экологический потенциал амбициозного плана лесовосстановления смог частично раскрыться лишь после того, как в 1960–1970-е годы советская сельскохозяйственная политика стала все больше ориентироваться на здравые научные знания и пределы возможного[314].

В 1960–1970-е годы, помимо прочего, были официально реабилитированы идеи Морозова, а его имя было увековечено множеством памятных мест[315]. Однако принципы и практики советской природоохранной политики и западной экологии так и не сблизились. В то время как в Германии в 1980–1990-е годы разворачивались массовые дискуссии о будущем лесов под медийным слоганом о «смерти леса»[316], в СССР перестройка не создала сколько-нибудь значимого экологического движения[317].

⁂

Предоставим экспертам судить, унаследовала ли советская лесоводческая мысль дореволюционный опыт и позволительно ли говорить об «экологе» Сталине. В контексте нашего проекта важнее выявить, какую роль в судьбе «русской» березы сыграли советское лесное законодательство и лесоводческая практика. Представляется, что с точки зрения обеспечения березе «карьеры» как самого «русского дерева» наиболее важной могла оказаться иерархизация лесов в 1940-е и 1970-е годы. Чтобы понять, что разделение лесов на группы, действовавшее до 2007 года, означало для распространения березы в лесах РСФСР, обратимся