Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

модель, помимо Ломоносова и Державина, опробовали многие российские и советские поэты XIX-ХХ столетий.

Еще одним направлением интерпретации национальной природы стало ностальгически-патриотическое воспевание родного края, который видится оказавшемуся на чужбине поэту самым прекрасным на свете. В 1820-е годы основание этому направлению, также проходящему через всю российскую поэзию, положил Николай Языков.

Несмотря на обилие ранних экспериментов по конструированию русского национального пейзажа, его «первопроходцами» считаются Александр Пушкин и Петр Вяземский, в творчестве которых впервые встречаются реалистически точные детали «унылого» среднерусского пейзажа[351]. По этому пути и пошла русская поэзия – и живопись – XIX века, воспевая простор, который достигается за счет помещения читателя (и зрителя) внутрь вербальной или визуальной картины[352]. К стратегии «вхождения» в пейзаж нам предстоит обратиться чуть позже.

Прямым наследником Пушкина в конструировании «родного пейзажа» выступил Михаил Лермонтов. Его стихотворение «Родина» (1841), вошедшее в ХX веке в советский школьный канон, стало экспериментом по смене масштабов и перспектив очевидца, с чередованием бескрайних просторов и незначительных будничных деталей, с совмещением «возвышенности лирического гимна с реализмом „бедных“ подробностей»[353]:

Но я люблю – за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень;

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков[354].

Именно лермонтовская строка о «чете белеющих берез», по мнению Штыркова, стала

началом настоящего культа этого дерева, в который входит не столько практика его созерцания, сколько привычка недоумевать по поводу своей иррациональной привязанности к национальному пейзажу, вернее будет сказать, к его конвенционально установленным и публично представленным репрезентациям[355].

Интерпретация «Родины» Лермонтова как камня основания в генеалогии культа иррациональной привязанности к березе как национальному дереву представляется недостаточно убедительной. В поэтизации березы как принадлежности национального ландшафта, как нам еще предстоит увидеть, Лермонтов намного опередил время. Его взгляд на березу как «русское дерево» не скоро превратится в общепринятый поэтический топос. На этом пути поэты XIX – начала ХX века будут экспериментировать с контекстами, подтекстами и символами, с помощью которых они сконструируют поэтические образы березы. Давайте обратимся к этим образам.

⁂

Очерчивая замысел исследования пейзажных образов в русской поэзии, Михаил Эпштейн на первых страницах своей книги на примере березы показал, как устойчивые поэтические образы формируют своего рода звездную систему:

Несколько наиболее устойчивых образов, повторяющихся у многих поэтов, сложилось вокруг мотива березы: «береза-плач», «береза-женщина», «береза-Россия»[356].

Одна из самых важных и ранних коннотаций в поэтических репрезентациях березы – превращение ее в символ Родины, по которой тоскует поэт, оказавшийся вдали от родного края. Этот мотив появляется в русской поэзии в середине XIX века. Впервые он запечатлен в стихотворении Петра Вяземского «Береза» (1855):

Средь избранных дерев – береза

Не поэтически глядит;

Но в ней – душе родная проза

Живым наречьем говорит.

Милей всех песней сладкозвучных —

От ближних радостная весть,

Хоть пара строк собственноручных,

Где сердцу много что прочесть.

Почтовый фактор – на чужбине

Нам всем приятель дорогой;

В лесу он просек, ключ – в пустыне,

Нам проводник в стране чужой.

Из нас кто мог бы хладнокровно

Завидеть русское клеймо?

Нам здесь и ты, береза, словно

От милой матери письмо[357].

В стихотворении Николая Щербины «Переезд через границу», написанном в Берлине в 1861 году, береза ассоциируется с покидаемым родимым краем:

Но вот уж завеса тумана

Скрывает родимый наш край:

Прощай, снеговая поляна,

Родная березка, прощай![358]

Воплощение мотива ностальгии по недоступному пространству или необратимому прошлому в образе березы встречается и в стихотворениях Николая Огарева «Береза в моем стародавнем саду» (1863) и Константина Бальмонта «Береза»[359] (1905). Образ березы-чужестранки в горах Испании в 1901 году запечатлел Максимилиан Волошин:

Кровавым потоком меж серых камней

Сползают английские розы.

Сверкает и воет внизу водопад,

Склоняются ветви березы.

Родная березка! Она здесь в горах

Казалась такой иностранкой,

Изгнанницей бедной в далеких краях,

Застенчивой русской крестьянкой[360].

Симптоматично вместе с тем, что береза у Волошина воплощает не всю русскую культуру или Россию в целом, а только крестьянскую субкультуру.

Наряду с символом тоски по родине береза в XIX столетии стала приметой вызывающего жалость к родимой стороне «унылого пейзажа», одним из родоначальников которого был Н. П. Огарев, автор стихотворения «Дорога» (1841):

Тускло месяц дальной

Светит сквозь тумана,

И лежит печально

Снежная поляна.

Белые с морозу

Вдоль пути рядами

Тянутся березы

С голыми сучками.

Тройка мчится лихо,

Колокольчик звонок;

Напевает тихо

Мой ямщик спросонок.

Я в кибитке валкой

Еду да тоскую:

Скучно мне да жалко

Сторону родную[361].

Как символ несчастной родины березу запечатлел в стихотворении «Ивы и березы» (1856) и Афанасий Фет. Правда, грусть ив представляется ему более глубокой и скорбной:

Березы севера мне милы, —

Их грустный, опущенный вид,

Как речь безмолвная могилы,

Горячку сердца холодит.

Но ива, длинными листами

Упав на лоно ясных вод,

Дружней с мучительными снами

И дольше в памяти живет.

Лия таинственные слезы

По рощам и лугам родным,

Про горе шепчутся березы

Лишь с ветром севера одним.

Всю землю, грустно-сиротлива,

Считая родиной скорбей,

Плакучая склоняет ива

Везде концы своих ветвей[362].

К березовому мотиву Фет обращался неоднократно. При этом образ и символика березы менялись. Так, в стихотворении «Учись у них – у дуба, у березы…» (1883) береза, как и дуб и любое другое дерево, выступает примером жизнелюбия и долготерпения, природной мудрости, которой должен учиться человек:

Учись у них – у дуба, у березы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слезы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой

Сердито рвет последние листы,

И за сердце хватает холод лютый;

Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша.

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа[363].

А сорока годами ранее юный Фет написал стихотворение «Печальная береза» (1842), которое по настроению перекликается с первой публикацией Есенина «Береза» (1913) в детском журнале:

Печальная береза

У моего окна.

И прихотью мороза

Разубрана она.

Как гроздья винограда,

Ветвей концы висят, —

И радостен для взгляда

Весь траурный наряд.

Люблю игру денницы

Я замечать на ней,

И жаль мне, если птицы

Стряхнут красу ветвей[364].

Это стихотворение фиксирует богатство коннотаций в образе березы, который, в отличие, например,