Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

В соответствии с народнохозяйственным значением лесов, их местоположением и выполняемыми функциями устанавливается деление лесов на группы. Леса государственного значения разделяются на первую, вторую и третью группы, а колхозные леса – на первую и вторую группы.

К первой группе относятся леса, выполняющие преимущественно следующие функции:

– водоохранные (запретные полосы лесов по берегам рек, озер, водохранилищ и других водных объектов, включая запретные полосы лесов, защищающие нерестилища ценных промысловых рыб);

– защитные (леса противоэрозионные, в том числе участки леса на крутых горных склонах, государственные защитные лесные полосы, ленточные боры, степные колки и байрачные леса[318], защитные полосы лесов вдоль железных дорог, автомобильных дорог общегосударственного, республиканского и областного значения, особо ценные лесные массивы);

– санитарно-гигиенические и оздоровительные (городские леса, леса зеленых зон вокруг городов, других населенных пунктов и промышленных предприятий, леса зон санитарной охраны источников водоснабжения и округов санитарной охраны курортов).

К первой группе относятся также леса заповедников, национальных и природных парков, заповедные лесные участки, леса, имеющие научное или историческое значение, природные памятники, лесопарки, леса орехопромысловых зон, лесоплодовые насаждения, притундровые и субальпийские леса.

Ко второй группе относятся леса в районах с высокой плотностью населения и развитой сетью транспортных путей, имеющие защитное и ограниченное эксплуатационное значение, а также леса с недостаточными лесосырьевыми ресурсами, для сохранения защитных функций которых, непрерывности и неистощительности пользования ими требуется более строгий режим лесопользования.

Ко второй группе относятся также все колхозные леса, не вошедшие в состав первой группы.

К третьей группе относятся леса многолесных районов, имеющие преимущественно эксплуатационное значение и предназначенные для непрерывного удовлетворения потребностей народного хозяйства в древесине без ущерба для защитных свойств этих лесов.

Леса третьей группы подразделяются на освоенные и резервные.

Резервными признаются леса, которые не вовлечены в эксплуатацию вследствие их удаленности от транспортных путей и по другим причинам[319].

В лесах первой группы допускались только рубки, необходимые для ухода и древовосстановления. Во второй группе предполагалась ограниченная эксплуатация леса. Поскольку береза преобладала в лесах первой и второй групп, она невольно – независимо от того, задумывали это законодатели или нет, – в большей степени оказалась под защитой закона.

В дальнейшем судьбы березы в Германии и России расходились больше и больше. В немецких лесах и городских посадках береза становилась все менее заметной, одновременно делаясь одной из главных примет российских городских и сельских ландшафтов. В Германии лесное хозяйство остается в образцовом порядке и распространение березы не приветствуется – в том числе как сильного аллергена в период цветения. Расширение автобанов после Второй мировой войны сопровождалось уничтожением посаженных вдоль них в годы национал-социализма березовых аллей. Общественные группы ухода за ландшафтом ежегодно косят молодую поросль березы на зарастающих полях[320]. В позднем же СССР специалисты считали, что «быстрое и интенсивное поселение березы на больших пространствах концентрированных вырубок, особенно в условиях экстенсивного ведения лесного хозяйства, не следует считать отрицательным явлением», поскольку пусть уж лучше на месте вырубок возникает березняк, чем открытое пространство[321].

Суммируя содержание этого очерка, напомним следующее. Во-первых, береза как дерево-пионер приняла активное участие в распространении лесов после ледникового периода. Ее биологические способности быстро распространяться и заполнять открытые пространства, в том числе возникшие из-за деятельности человека, сделали березу спутницей сельскохозяйственных угодий, особенно в Восточной Европе. Но и в Центральной Европе береза сохраняла значение дровяного дерева в крестьянских лесах, одновременно все в большей степени воспринимаясь как сорняк в искусственных хвойных борах. Во-вторых, ни российские, ни немецкие лесоводы в XIX-ХХ столетиях не воспринимали березу как «русское дерево». Даже в эпоху национал-социализма береза в Германии рассматривалась как исторически законная обитательница «немецкого леса». Доминирование березы в российском ландшафте стало побочным эффектом хищнических вырубок в XVIII–XIX веках и специфической охраны природы в ХХ столетии. В-третьих, место березы в российских лесах в качестве сорняка или пионера леса подспудно – не целенаправленно – определялось в зависимости от споров об угрозе существованию «русского леса»[322]. Роман Леонова «Русский лес» участвовал в этой дискуссии, выражая симпатию к идеям дореволюционных лесоводов.

В бурных дебатах о лесе принимали участие не только профессионалы лесного дела, но и деятели русской культуры – писатели, поэты и художники XIX – начала ХX века. Их вкладу в проникновение березы в литературу и искусство и посвящен следующий очерк.

Очерк 7

«Отговорила роща золотая…»

Открытие символического русского ландшафта российской культурой XIX – начала ХX века

Игорь: Береза среди поэтических образов занимала в русской классике XIX века отнюдь не исключительное положение.

Наталья: И все же многое говорит за то, что заметную роль в проекте идентичности литераторов из числа подданных поздней Российской империи и раннего Советского государства играла береза.

Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! Сердце мое сжалось.

А. С. Пушкин, 1824[323]

Чорта ли во всех многочисленных пейзажах?!.

В. В. Стасов, 1892[324]

Что мне здесь нужно, в чужой стране, в то самое время, как меня тянет в Россию, и так мучительно хочется видеть тающий снег, березку?..

И. И. Левитан, 1894[325]

Из эпиграфов к этому очерку видно, что тоску по родной стороне при виде березы испытывал Пушкин, путешествуя в 1820 году по Крыму, а в конце XIX века, живя близ Ниццы, Левитан тосковал по российскому тающему снегу и березке. В то время, когда Левитан с ностальгией вспоминал русский пейзаж, известный художественный критик и искусствовед Владимир Стасов сетовал на необоснованную, по его мнению, любовь к российской пейзажной живописи Павла Третьякова, знаменитого мецената и коллекционера произведений русского изобразительного искусства.

Т. Барытникова. Панно «Грачи прилетели» (копия с картины А. К. Саврасова, 1871). 1944–1946

Обилие художников и литераторов, в произведениях которых встречаются визуальные или вербальные изображения березы, впечатляет. Это один из главных аргументов ряда филологов и искусствоведов в пользу якобы непрерывной многовековой традиции любви к березе и ее почитания как «русского дерева» и символа России[326].

Однако насколько естественно выдвижение березы в авангард растений, опоэтизированных в российской культуре? Действительно ли можно говорить о непрерывной традиции в воспевании березы русской литературой и изобразительным искусством? Была ли художественная классика прочным звеном в этой традиции?

Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, мы предпримем следующие шаги. Начнем с приблизительной статистики репрезентации березы в русской классической поэзии, составленной литературоведом Михаилом Эпштейном в исследовании пейзажа в русской поэзии. Статистическая информация важна, чтобы сориентироваться по поводу места березы в классической культуре поздней Российской империи. Затем предстоит очертить динамику репрезентации березы в российской поэзии и живописи. После этого ситуация в поэтических и живописных произведениях будет рассматриваться порознь. Предстоит наметить процесс формирования представлений о национальном пейзаже и месте в нем березы, связанные с нею коннотации и символику. Более подробно следует остановиться на месте березы в творчестве Есенина и Левитана, которые в советской культуре почитались в качестве признанных «певцов березы». В заключение, в качестве своего рода мостика к следующим очеркам, будет поднят вопрос об адаптации дореволюционного классического «березового» наследия в СССР.

⁂

Амбициозный исследовательский проект Михаила Эпштейна был опубликован в доживающем последние дни Советском Союзе, вскоре после переезда автора в США. Сам Эпштейн поставил свое исследование на одну доску с фольклорными изысканиями Александра Афанасьева, заявив, что его интересуют

«поэтические воззрения славян на природу», а точнее, русского народа в период развития и расцвета индивидуального поэтического творчества – в XVIII–XX веках[327].

Исследователь выдвинул задачу создать «мегатекст – поэтическую книгу всего русского народа, посвященную природе»[328].

Собранная Эпштейном статистика релятивирует представление о господстве березы среди поэтических образов деревьев. В рассмотренных в книге 3700 стихах 130 русских