Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

правил на всех собственников лесных богатств, интенсивная государственная поддержка правильного лесопользования, а также разделение лесов на две категории, в зависимости от ценности для сохранения природы и, соответственно, мер по охране от хозяйственной эксплуатации. Вот как четвертая статья «Положения» определяла, какие леса считать «защитными»:

Защитными признаются… леса и кустарники: а) сдерживающие сыпучие пески или препятствующие их распространению по морским прибрежьям, берегам судоходных и сплавных рек, каналов и искусственных водохранилищ; б) защищающие от песчаных заносов города, селения, железные, шоссейные и почтовые дороги, обрабатываемые земли и всякого рода угодья, а равно те, истребление коих может способствовать образованию сыпучих песков; в) охраняющие берега судоходных рек, каналов и водных источников от обрывов, размывов и повреждения ледоходом, и г) произрастающие на горах, крутизнах и склонах, если при том сии леса и кустарники удерживают обрывы земли и скал, или препятствуют размыву почвы, образованию снежных обвалов и быстрых потоков[291].

Однако добиться успехов во внедрении устойчивого лесопользования, сопоставимых с достижениями лесоводства Германии в XIX веке, в России по многим причинам не удалось. Так, на протяжении XVIII – начала XX века в Российской империи было уничтожено около семидесяти миллионов гектаров леса, а засеяно и посажено девятьсот тысяч гектаров, то есть в семьдесят восемь раз меньше. Беспокойство о судьбе русских лесов не убывало и после десятилетиями длившихся обсуждений и принятых мер по охране лесов от уничтожения. Знаменитый российский фенолог, профессор лесной технологии Дмитрий Кайгородов в «Беседах о русском лесе», впервые увидевших свет в 1893 году, особо подчеркивал легкомысленное отношение соотечественников к природному наследию:

Любить и беречь лес – в этом есть большая, очень большая надобность. Если мы будем и дальше так же легкомысленно относиться к разорению наших лесов, как относились к этому до сих пор, то недолго заставит себя ждать то время, когда наша родина почувствует всю тяжесть лесной бедности – тяжесть, которую, впрочем, уже и теперь начинают чувствовать многие местности в России, неразумно растратившие свои лесные богатства[292].

Благие намерения по охране леса, заявленные российским государством и обществом, терпели крах из-за нехватки средств и неблагоприятной для их реализации расстановки приоритетов.

⁂

Попробуем взглянуть на историю российского лесоводства с точки зрения воздействия на популяцию березы в российских лесах (и ее популярность в ученом лесоводческом дискурсе). Прежде всего заслуживает внимания тот факт, что береза не превозносится российскими лесоводами как ценная порода и не выделяется в массиве «русского леса» как дерево особенно «русское».

Такой вывод в качестве гипотезы сам собой напрашивается уже при чтении исследований лесного вопроса в Российской империи, когда их просматриваешь через оптику нашего исследовательского проекта. Характерен в этом смысле пример монографии американской исследовательницы истории российской экологии и культуры Джейн Костлоу. Для первой сторонки обложки автор избрала картину советского художника Олега Васильева «Автопортрет со спины» (1971). На ней изображен художник, который входит в березовую рощу и почти растворяется в ней, поскольку «структуры света и осенних листьев березовой рощи сливаются с головой и плечами»[293]. Картина, написанная в позднем СССР, в период огромной популярности березы в российской культуре, контрастно диссонирует с мизерным присутствием березы в тексте книги. На более чем трех сотнях страниц береза упоминается двадцать два раза, причем, как правило, в перечне с другими деревьями, чаще всего – с елями и соснами[294].

Не занимает береза почетного места и в текстах дореволюционных российских лесоводов. В качестве исключения из правила можно назвать, пожалуй, тот факт, что Кайгородов раздел «Чернолесье» о лиственных породах в «Беседах о русском лесе» открывает березой, апеллируя к ее красоте: «С кого же начать беседы о русских лиственных деревьях, как не с „березы-березыньки“ – нашей северной белоствольной красавицы»[295].

Чаще российские лесоводы, подобно герою романа Леонида Леонова «Русский лес», воспринимали наличие березы в лесу как признак бесхозяйственности и сорную породу[296]. Означает ли это, что береза, подобно другим нежелательным деревьям, сменяющим благородные породы после их вырубки, должна была подлежать беспощадному искоренению? Два обстоятельства препятствовали столь радикальной расправе с белоствольным «сорняком», какая осуществлялась в немецких форстах. Во-первых, российские крестьяне ценили березу не в пример больше, чем европейские сельские хозяева, и бережно обращались с ней, извлекая многообразную пользу помимо дровяной. Это обстоятельство учитывали российские специалисты лесного дела. Тем более что, во-вторых, российские эксперты лесоводства постепенно склонялись к идее об отличиях русского леса от европейских и о необходимости эти отличия учитывать.

Характерен в этой связи пример классика российского лесоводства Георгия Морозова, чье описание свойств березы приведено на первых страницах этого очерка. Как и многие дореволюционные эксперты лесного дела, Морозов первоначально получил военное образование. Выйдя вскоре в отставку и окончив Петербургский лесной институт, Морозов в 1896–1898 годах побывал в Германии и Швейцарии, где перенимал опыт у известных профессоров. С годами отношение Морозова к европейской лесной науке стало более сдержанным. Так, в исследовании «Учение о типах насаждений», впервые изданном посмертно, в 1931 году, Морозов заявлял:

Пора всероссийских рецептов миновала так же точно, как прошла пора «неметчины», т. е. простого переноса западноевропейских, преимущественно немецких, образцов хозяйства на русские леса.

Лесоводственные правила, за исключением некоторых самых общих положений, могут иметь силу только для определенных областей, а в пределах их должны вырабатываться в применении к отдельным типам насаждений[297].

Смысл концепции лесопользования Морозова состоял в разработке максимально гибкой и многофакторной классификации типов древостоя в российских лесах. Однако создание сложной классификации лесов не было для него самоцелью:

Ключ к правильному управлению в плане Морозова заключался в том, чтобы найти правильные методы для каждого древостоя, которые позволят лесу восстанавливаться естественным образом. Теоретически возможны были любые методы[298].

Признание бесконечности методов управления лесами вместо поиска общероссийских универсалий определяло двойственное отношение к березе и к другим малоценным для промышленных лесозаготовок лиственным породам. С одной стороны, береза могла, засоряя лес, сигнализировать о неверных методах лесовосстановления. С другой – береза могла исторически принадлежать к определенному типу древостоя и в таком случае становилась неприкосновенной для топора лесника. Это позволило американскому историку Стивену Брейну охарактеризовать позицию Морозова как «экологический консерватизм»:

В консерватизме Морозова была примесь того, что можно назвать экологическим консерватизмом, поскольку леса, где исторически преобладала береза, должны оставаться в таком состоянии независимо от возможности получения прибыли, но при этом он придерживался утилитарной этики, максимально увеличивающей наибольшее благо для наибольшего числа людей в течение максимально долгого периода времени[299].

Этот консерватизм, по мнению Брейна, был в урезанном виде унаследован советским лесоводством. Его позиция, однако, не разделяется большинством специалистов по природопользованию в СССР. Пора обратиться к проблемам лесного дела в ХX веке, начав с немецкого опыта, на который продолжало ориентироваться международное лесоводство.

⁂

Выдвигая требования о сохранении сил природы, тотальное национальное государство противостоит либеральному государству с его догмой о максимально устойчивом и наиболее выгодном пользовании, с его искаженным видением леса исключительно в качестве источника сырья и с его верой в применимость математических формул и национально-экономических теорий к неподвластному времени организму леса. Столь же решительно противостоит тотальное национальное государство Советской России с ее отвергнувшей природу теорией пользования[300].

Так определил линии противостояния германского национал-социализма либерализму и коммунизму в лесном деле барон Арнольд фон Фитингоф-Риш в диссертации «Охрана природы. Задачи национально-культурной политики», защищенной в 1936 году в Тарандтской лесной академии. В годы господства национал-социализма управление лесом и лесоводческая наука в Германии оставались образцовыми[301]. Продолжали бесперебойно функционировать знаменитые школы лесоводства, созданные в XVIII веке, в том числе в Тарандте под Дрезденом. И у нацистской идеологии «национально-культурной политики» были предшественники в XVIII–XIX веках среди почитателей «немецкого леса» как ориентира национальной идентичности и среди создателей форстов, в которых деревья стояли ровными, стройными рядами, навытяжку, как бравые солдаты.

Теперь «немецкий лес» был поставлен на службу гитлеровскому политическому режиму. Лес был переименован в «национал-социалистическое древесное сообщество», он должен был стать «вечным лесом» и служить