Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

в этих условиях оставалась источником дров для крестьянского хозяйства, но ее функция пионера при наступлении леса на открытые пространства могла восприниматься как свойство сорняка. Этот статус березы практически закрепился в немецком лесоводстве XVIII–XIX веков.

⁂

Заложив многочисленные мануфактуры, владетельные князья довели масштабы уничтожения лесов до последнего предела. Ландшафтное планирование, осуществлявшееся ими через лесные наказы и установления, не ставило перед собой цель сохранить леса как эстетическую ценность. Ни малейших попыток перехода к устойчивому лесопользованию, при котором все нуждающиеся имели бы всегда достаточно древесины и леса стали бы надежной опорой благосостояния, сначала не было. Князья хотели одного: чтобы их леса или те предметы, которые производились с помощью дерева на их мануфактурах, служили источником доходов. При этом работал высший принцип меркантилизма: чтобы поднять благосостояние своей страны, нужно вывозить товаров больше, чем ввозить. Князья делали на своих лесах капиталы. Их подданные за счет лесов выживали. Для самих лесов цели и намерения людей были неважны – так или иначе, они погибали[282].

Вышедшее из-под пера Кюстера описание отношения алчных немецких господ к своим лесам относится к XVIII столетию. Положение дел с лесом в Европе к тому времени определялось не только мотивом извлечения из него максимального дохода. Ситуация была чрезвычайно противоречивой и драматичной[283]. С одной стороны, лесам Европы грозило полное уничтожение. Прогрессировала эрозия почвы, началось движение песчаных дюн, а леса превращались в пустоши, в которых не водились ни птицы, ни звери. На территории Англии и Франции целые регионы превратились к тому времени в открытые пространства, отведенные под сельскохозяйственные угодья. Леса отступили от городов, которые были главными их потребителями. По мере развития мануфактурной промышленности, лесных ремесел и промыслов давление на лес все увеличивалось. Огромное количество леса поглощали градостроительство и кораблестроение, добыча металлов и соли, производство металлов, стекла и фарфора. Нормальное функционирование экономики и удовлетворение повседневных нужд обеспечивались сплавом и торговлей лесом из горных регионов немецкоязычного пространства. От интенсивной эксплуатации лесов их крупными владельцами – государством, городами и знатью – страдали крестьяне, конфликты с которыми не прекращались.

С другой стороны, грозившее Европе исчезновение лесов, ставшее одной из причин гибели прежних цивилизаций, стало осознаваться как реальная проблема. К материальным угрозам прибавилось открытие «немецкого леса» как национального топоса. В эпоху Просвещения популярное со времен Ренессанса упоминание Тацитом «ужасных лесов» германцев стало восприниматься как немецкое наследие, символ военной славы и национального достоинства: в лесах жили, защищали свою свободу от римского владычества и побеждали римских легионеров древние предки немцев.

Под воздействием материальных и идеальных обстоятельств громко зазвучали голоса немецких монархов и поэтов, представителей национально-освободительного движения либерального и консервативного толка в пользу восстановления первозданных лесов. Традицией становилась посадка дерева в связи со свадьбой, рождением ребенка, с важными политическими событиями и национальными праздниками.

Одновременно ускорилось массовое выращивание деревьев в частновладельческих форстах. В XVIII веке появились первые учебники и знаменитые школы лесоводства, которые должны были обеспечить образованными кадрами поставленные на научные рельсы лесоводческие практики. Немцы стали образцовыми специалистами лесного дела и учителями для лесоводов из других стран, в том числе России.

Теоретическую основу научного лесоводства образовала идея «устойчивого лесопользования», согласно которой заготовка леса не должна превышать прироста новой древесины. Сплошная рубка лесов была заменена научно организованными практиками прореживания одних участков леса с одновременными посадками на других участках.

Какие изменения в развитии леса в Центральной Европе вызвало осознание необходимости его восстановления и что в этой связи произошло с березой в «немецком лесу»? Прежде всего, регулярные посадки новых деревьев в форстах привели к возникновению искусственных монокультурных лесов[284]. Резон выращивать хвойные деревья, в первую очередь ель, был связан с быстротой ее роста, легкостью транспортировки по воде ее плавучей древесины и неприхотливостью к неплодородным почвам[285].

При этом низкоствольные крестьянские леса оставались лиственными, отчасти березовыми. Однако по мере опустения пригородных деревень, обитателей которых манили новые соблазны городской жизни, их территории, включая и «дровяные» леса, засевались или засаживались елью. Присутствие березы в форстах пошло на убыль, скорее всего, значительно быстрее, чем в Средние века и раннее Новое время.

Преобладание в форстах хвойных деревьев изменило интерпретацию самого термина «форст». В середине XIX века автор статьи о форстах для «Немецкого словаря» братьев Гримм Якоб Гримм предложил под словом «лес» (Wald) понимать лиственные леса, а под «форстом» – хвойный бор.

Новые леса были не исключительно хвойными. Они должны были являть собой образец порядка с соблюдением ясных границ. Форсты имели и внешние четкие границы, и внутренние. Искусственные леса были поделены на квадраты с посаженными в шахматном порядке на равном расстоянии друг от друга деревьями. Кварталы разделяли прямые дороги, обсаженные для красоты и подчеркивания границы с обеих сторон деревьями других пород, среди которых могли быть и березы.

Несмотря на активное насаждение искусственных лесов, в XVIII веке эффект этой деятельности не был особо заметен, потому что потребление древесины оставалось чрезмерным. Лишь в XIX веке плоды устойчивого лесопользования стали очевидны. Это было связано с тем, что давление на центральноевропейские леса как источник энергии по двум причинам резко упало. Во-первых, Англия начала активно пользоваться древесиной тропических лесов Америки и хвойных лесов России. Во-вторых, изобретение паровой машины позволило перейти к массовой добыче каменного угля и минеральных удобрений. «Деревянный век» – эпоха зависимости человечества от дерева с неолита до середины XIX столетия – подходил к концу[286].

Последствия реализации концепции устойчивого лесопользования оказались противоречивы. С одной стороны, оно улучшало климат и почву, с другой – доходность искусственных лесов оказалась ниже ожидаемой, а сами они страдали от вредоносной деятельности насекомых и ветров. Тем не менее

общий взнос лесоводов XIX века в культуру заслуживает уважения и высокой оценки, их деятельность привела к тому, что значительная часть Центральной Европы вновь покрылась лесом[287].

Что же касается березы, то, видимо, именно в связи с искусственными посадками хвойных деревьев на месте бывших крестьянских «дровяных» низкоствольных лесов она была сведена вместе с другими неценными лиственными породами.

Сколь бы противоречивым ни был опыт немецких лесоводов, он оказал большое влияние на развитие лесной науки и практики в России в XVIII–XX веках. А вместе с тем в конечном счете и на судьбу березы как древесной породы и образа в царской и Советской России. Самое время обратиться к истории российского лесоводства, лесов и березы в Российской империи XVIII – начала ХХ столетия.

⁂

В XIX веке российские лесоводы забили тревогу по поводу гибели лесов в Российской империи. Внешним признаком надвигавшейся беды было замещение хвойного «краснолесья» – ценных, экспортных пород древесины – «чернолесьем», малоценными березой, осиной и ольхой[288]. Хотя уже в конце XVII столетия лесистость Центральной России составляла не более 50 % с преобладанием березы, массовые хищнические вырубки бореальных хвойных лесов Европейской России и Сибири начались позже, чем это происходило в Западной и Центральной Европе – лишь в XVIII столетии. К концу XIX века на юге Российской империи площадь лесов сократилась более чем втрое и составляла всего 9 %. Если в конце XVII века леса покрывали половину европейской части России, то в 1914 году – только треть[289].

В начале XVIII века по инициативе Петра I были приняты первые законы, регламентировавшие лесопользование, и начаты первые посадки лесов. Указы отличались характерными для первого российского императора драконовскими ограничительными мерами. На протяжении двух веков в России сформировались законодательная база, институциональная сеть и система подготовки кадров для управления лесным хозяйством. При этом основным ориентиром было немецкое лесное дело.

Во второй трети XIX столетия в Российской империи началась дискуссия о судьбе русского леса, которая, как и в Европе, возникла из двух источников: из угрозы существованию лесов бурным ходом промышленного развития и из роста национального самосознания, в котором природа становилась источником национальной идентичности. Дискуссия растянулась на десятилетия и вовлекла в свою орбиту широкий круг представителей российского образованного общества – чиновников и журналистов, литераторов и художников[290].

Законодательным апогеем заботы о сохранении российских лесов стало принятое в апреле 1888 года «Положение о сбережении лесов». Его характерными чертами было распространение единых