Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

хищническими рубками. Широкую популярность получили, например, опубликованные в 1871–1881 годах романы Павла Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах». Хорошо известно образованной публике было суждение романиста о равнодушном отношении крестьян к лесам, которое цитировалось в популярной фенологической литературе:

В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по тем местам, где чуваши, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без нужды деревца не тронет; ронить лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес – жилище богов. Лес истреблять – божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис и чувашанин.

И потому еще, может быть, любят чужеродцы родные леса, что в старину, не имея ни городов, ни крепостей, долго в недоступных дебрях отстаивали они свою волюшку, сперва от татар, потом от русских людей… Русский не то, он прирожденный враг леса: свалить вековое дерево, чтобы вырубить из сука ось либо оглоблю, сломить ни на что не нужное деревцо, ободрать липку, иссушить березку, выпуская из нее сок либо снимая бересту на подтопку, – ему нипочем. Столетние дубы даже ронит, обобрать бы только с них желуди свиньям на корм. В старые годы, когда шаг за шагом Русь отбивала у старых насельников землю, нещадно губила леса как вражеские твердыни. Привычка осталась; и теперь на Горах, где живут коренные русские люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет, остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники… По иным местам таково безлесно стало, что ни прута, ни лесинки, ни барабанной палки; такая голь, что кнутовища негде вырезать, парнишку нечем посечь. Сохранились леса в больших помещичьих именьях, да и там в последни годы сильно поредели… Лесные порубки в чужих дачах мужиками в грех не ставятся, на совести не лежат. «Лес никто не садил, – толкуют они, – это не сад. Сам бог на пользу человекам вырастил лес, значит, руби его, сколько тебе надо»[247].

Мнение Мельникова-Печерского в целом разделял знаменитый российский историк Василий Ключевский:

Лес оказывал русскому человеку разнообразные услуги – хозяйственные, политические и даже нравственные: обстраивал его сосной и дубом, отапливал березой и осиной, освещал его избу березовой лучиной, обувал его лыковыми лаптями, обзаводил домашней посудой и мочалом. Долго и на севере, как прежде на юге, он питал народное хозяйство пушным зверем и лесной пчелой. Лес служил самым надежным убежищем от внешних врагов, заменяя русскому человеку горы и замки. Само государство, первый опыт которого на границе со степью не удался по вине этого соседства, могло укрепиться только на далеком от Киева севере под прикрытием лесов со стороны степи. Лес служил русскому отшельнику Фиваидской пустыней, убежищем от соблазнов мира. С конца XIV в. люди, в пустынном безмолвии искавшие спасения души, устремлялись в лесные дебри северного Заволжья, куда только они могли проложить тропу. Но, убегая от мира в пустыню, эти лесопроходцы увлекали с собою мир туда же. По их следам шли крестьяне, и многочисленные обители, там возникавшие, становились опорными пунктами крестьянского расселения, служа для новоселов и приходскими храмами, и ссудодателями, и богадельнями под старость. Так лес придал особый характер севернорусскому пустынножительству, сделав из него своеобразную форму лесной колонизации. Несмотря на все такие услуги, лес всегда был тяжел для русского человека. В старое время, когда его было слишком много, он своей чащей прерывал пути-дороги, назойливыми зарослями оспаривал с трудом расчищенные луг и поле, медведем и волком грозил самому и домашнему скоту. По лесам свивались и гнезда разбоя. Тяжелая работа топором и огнивом, какою заводилось лесное хлебопашество на пали, расчищенной из-под срубленного и спаленного леса, утомляла, досаждала. Этим можно объяснить недружелюбное или небрежное отношение русского человека к лесу: он никогда не любил своего леса. Безотчетная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень. Сонная, «дремучая» тишина леса пугала его; в глухом, беззвучном шуме его вековых вершин чуялось что-то зловещее; ежеминутное ожидание неожиданной, непредвидимой опасности напрягало нервы, будоражило воображение. И древнерусский человек населил лес всевозможными страхами. Лес – это темное царство лешего одноглазого, злого духа – озорника, который любит дурачиться над путником, забредшим в его владения[248].

Парадоксальное мнение Ключевского о недобром, несмотря на лесные «услуги», отношении русских к своему лесу, высказанное им в начале ХХ столетия, было лишь одной из версий объяснения того сложного симбиоза традиционной народной культуры и природы, которое обсуждали специалисты в ХX веке. Все сходились на малой эмоциональной привязанности русских к лесу, но объясняли ее по-разному. Русский фольклорист и литературовед Евгений Аничков в начале ХX века полагал, что в основе славянских культов леса лежат исключительно сельскохозяйственные, экономические мотивы[249]. Польский этнограф и славист Казимир Мошинский считал позицию Аничкова в корне ошибочной. В работах 1920–1930-х годов он отрицал культ деревьев у славян и их веру в наличие у деревьев души, признавая при этом культ духов и божеств, постоянно или временно обитающих на деревьях или под ними[250]. Позиции обоих исследователей критически анализировал немецкий славист Вильгельм Леттенбауэр, считая их взгляды излишне категоричными[251]. В годы национал-социализма Леттенбауэр сотрудничал в междисциплинарном исследовательском проекте «Лес и деревья в арийско-германской истории идей и культуры», основанном в 1938 году при Союзе наследия предков, которым руководил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер[252]. В защищенной в 1944 году хабилитации (докторской диссертации) «Культ деревьев у славян» Леттенбауэр заявлял, что славяне недостаточно культурны, чтобы любить лес так, как его любят немцы. Однако в издании 1981 года он констатировал, что

славянин в своих верованиях и обрядах рассматривает лес и дерево как существо, которое нужно уважать или которого нужно бояться, поскольку оно обладает таинственной, благоприятной или вредоносной для человека силой[253].

Там же он пришел к выводу об общечеловеческой любви к деревьям. В нежных чувствах к деревьям, по его мнению, германцы не могли претендовать на монополию, а славяне не представлялись некультурными изгоями:

Трепет перед высоким и сильным деревом, который на индогерманской почве особенно богато представлен у греков, кельтов, славян и германцев, является почти общечеловеческим[254].

Итак, специалисты по традиционной народной культуре разделяют общее мнение о сложности взаимодействия домодерного человека с природой. Никто из экспертов по крестьянской культуре восточных славян не утверждает первенства березы среди почитаемых природных объектов – это было бы недопустимым упрощением в интерпретации народных традиций.

Очерк 6

«Русский лес»

«Сорное» дерево в российском и советском лесоводстве?

Наталья: Береза сыграла чрезвычайно важную роль в формировании старейших лесов – вот еще один аргумент в пользу древнего происхождения привязанности славян к березе.

Игорь: Не торопись с выводами. Словосочетание «березовая Русь» – такое же совмещение несовместимого, как, скажем, «университетская Русь» или «предпринимательская Русь». И в Древней, и в Московской Руси – то есть до середины XVI века, когда страну стали называть Россией, не было ни университетов, ни капиталистических предпринимателей. И березы тогда не доминировали в среднерусских лесах.

Тот, кто ищет в истории следы леса или дерева, быстро становится мономаном: повсюду он находит искомое, и в Европе, и в других регионах мира. Древесную основу жизни, экономики и культуры он найдет повсюду, стоит только чуть глубже копнуть, стоит только научиться читать между строк.

Й. Радкау, 2007[255]

Господство над природой многое говорит нам о природе господства.

Д. Г. Блэкборн, 2006[256]

Так складывается поэтический образ леса – существа живого, чрезвычайно благожелательного и деятельного на пользу нашего народа. Он никогда не помнил обиды от русских, даже когда его заставляли потесниться с помощью не слишком деликатных средств. Давно пора бы воздать ему хвалу, какой заслуживает этот милый дед, старинный приятель нашего детства, насмерть стоящий воин и безотказный