Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

⁂

Не исключено, что заявления Довлатова и Гельмана имеют в качестве истока иную сатирическую традицию, которая родилась на заре оттепели в эпиграмме на автора романа Михаила Бубеннова «Белая береза», к содержанию которого мы обратимся позже[207]. В ней высокопарное выражение «певец березы» помещено в саркастический контекст низкой, смеховой культуры.

Связанный с этой традицией анекдот, в соответствии с жанром, имеет несколько версий[208]. В середине 1950-х годов не то в ресторане, не то в квартире в старом доме писателей в Лаврушинском переулке произошла драка. Ее участниками были драматург Анатолий Суров и писатель Михаил Бубеннов. Оба переживали после смерти Сталина не лучшие времена. В послевоенные годы они входили в обойму официально признанных и обласканных государственной милостью литераторов. Оба были лауреатами Сталинской премии. Их творчество приводили в пример в докладах в Союзе писателей, в статьях в центральной прессе и в толстых литературных журналах. Оба были антисемитами и в атмосфере ксенофобии в позднесталинском СССР чувствовали себя как рыба в воде. Оба любили выпить, а после смерти вождя, конца антисемитской кампании и славословий в их собственный адрес поводов с горя заложить за воротник у них прибавилось. Доподлинно неизвестно, что именно послужило причиной конфликта. По одной из версий, Суров задирал застольного визави, утверждая, что писатель Василий Гроссман талантливее Бубеннова. Завязалась драка. В ход были пущены мебель и столовые приборы. Бубеннов ударил Сурова вилкой в ягодицу. Случай получил огласку и разбирался парткомом литературной организации. Писатели Эммануил Казакевич и Александр Твардовский отреагировали на это происшествие эпиграммой, начав с парафраза строки Пушкина «Суровый Дант не презирал сонета…» Эпиграмма имеет несколько вариантов[209].

Базовый вариант

Суровый Суров не любил евреев,

Где только мог, их всюду обижал.

За что его не уважал Фадеев,

Который тоже их не обожал.

Но вышло так: сей главный из злодеев

Однажды в чем-то где-то не дожал,

М. Бубеннов, насилие содеяв,

За ним вдогонку с вилкой побежал.

Певец «Березы» в жопу драматургу,

Как будто иудею Эренбургу,

Столовое вонзает серебро…

Но следуя традициям привычным,

Лишь как конфликт хорошего с отличным

Все это расценило партбюро.

Варианты

Суровый Суров не любил юдеев,

Где только мог – их всюду прижимал / Он к ним враждой старинною пылал / Он к ним вражду давнишнюю питал / На них везде и всюду нападал / Он их не раз сурово обличал.

За что не раз журил его Фадеев / За что его не жаловал Фадеев / Его за это порицал Фадеев,

Который тоже их не уважал / Хоть сам он их не очень уважал / И А. Сурков не очень одобрял.

Но как-то раз сей главный из злодеев / Когда же Суров, мрак души развеяв, / Когда ж, былую ненависть развеяв, / Когда же, жар души своей развеяв,

На них кидаться чуть поменьше стал / К ним Суров лучше относиться стал / К евреям он помилостивей стал,

М. Бубеннов, злодьяние содеяв, / То Бубеннов, недоброе затеяв,

Его старинной мебелью долбал.

Как в сердце иудея Эренбурга / В неистовстве, как будто в Эренбурга / С неистовством, как будто в Эренбурга / С ужасной злобой, словно в Эренбурга / Как будто это сердце Эренбурга

Фамильное вонзает серебро,

Но, применясь к концепциям привычным,

Расценивает это партбюро / Рассматривает дело партбюро / Решает это дело партбюро / Их дело разбирает партбюро.

В этом стихотворении почти каждая строка имеет варианты, включая подаренную Твардовским и лучшую, по мнению Бенедикта Сарнова: «Столовое вонзает серебро». Лишь две строки не имеют альтернативных версий. Одна из них касается «конфликта хорошего с отличным». Здесь автор эпиграммы тонко иронизирует по поводу «теории бесконфликтности», согласно которой в современном социалистическом обществе – и отражающей его проблемы литературе – классический конфликт «хорошего с плохим» заменяется конфликтом «хорошего с лучшим»[210]. Задним числом обвинение в следовании этой теории адресовалось литературе рубежа 1940–1950-х годов, в том числе роману Бубеннова «Белая береза».

Вторая строчка, оставшаяся неприкосновенной, посвящена певцу «Березы» Михаилу Бубеннову и мягкому месту драматурга Анатолия Сурова. Готовы поспорить с Сарновым: по-видимому, именно она, а не сочиненная Твардовским является лучшей в стихотворении Казакевича. Здесь самое грубое название ягодиц помещено между твардовским благородным «столовым серебром» и поэтическим «певцом березы». Оно смеховым эффектом снижает оба высоких образа, но в большей степени «березу», олицетворявшую в романе Бубеннова Родину, которую от «жопы» отделает только предлог «в». Неизвестно, насколько сознательно Казакевич создавал этот снижающий эффект. Но именно от этой строки эпиграммы позволительно отсчитывать стихийное начало традиции публичного критического дискурса в литературных текстах о березе как символе китча и фальшивого патриотизма.

⁂

Еще злее были связанные с березой высказывания, ходившие среди жителей СССР в 1980-е годы. Тогда в ряде провинциальных регионов РСФСР были введены талоны на важнейшие продукты питания – мясо, масло, колбасные изделия, сахар. Полки продуктовых магазинов стали пустеть, и в какой-то момент на них остались только трехлитровые банки с березовым соком. Слова популярной песни в исполнении «Песняров» вдруг зазвучали совсем иначе, вызывая недобрый смех: «И родина щедро поила меня / Березовым соком, березовым соком»[211].

Активизация в тот период черного рынка дефицитных товаров из сети магазинов «Березка» незамедлительно сказалась на городском фольклоре. «Березками» жители столиц окрестили валютных проституток, которые валюту, полученную у клиентов, реализовывали в магазинах, недоступных рядовым советским гражданам[212].

В целом в 1980-е годы оказались возможными весьма неуважительные высказывания о березах. В экранизации пьесы Е. Шварца «Обыкновенное чудо» (режиссер Марк Захаров, 1978) всеобщий любимец Андрей Миронов на многомилионную советскую аудиторию объявлял березу «тупицей», а не менее популярный Евгений Леонов в фильме Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово» (сценарий Георгия Горина и Рязанова, 1980) характеризовал березу как «дерево легкомысленное»[213].

Ряд целенаправленных или интуитивных критических оценок иррациональной любви к березкам в позднесоветской культуре позволительно завершить стихотворением Генриха Сапгира, написанным в конкретистском стиле в год распада СССР и доводящим до абсурда ностальгию по «русскому дереву»:

«счастливый ты, у тебя своя березка есть» – сказал

седой американец глядя с балкона

счастливый я, у меня своя березка есть

счастливая березка, у нее свой американец есть

счастливый американец, у него своей березки нет

счастливый балкон чуть не обломился от такой красоты:

березка американец и я

«у нас в Нью-Йорке такой красоты…»

у них в Нью-Йорке такой красоты нет

у них в Нью-Йорке – Нью-Йорк, а такой красоты нет

у них в Нью-Йорке – красота, а такой красоты нет

у них в Нью-Йорке нет нас – такой красоты такой красоты…

а березка росла в соседнем дворе и рыжие листья падали

на соседнюю крышу

соседняя крыша падала на соседнюю крышу

рыжие листья падали в —

двор падал в помойку

помойка росла и росла

березка и крыши, рыжий американец и я росли и падали

в помойку

счастливая помойка

блаженный зеленый бак, у него своя березка есть[214].

Так что контекст, в котором были сформулированы, прозвучали и услышаны высказывания Сергея Довлатова и Александра Гельмана о любви к березкам, принципиально отличался от того, в котором творили Дмитрий Минаев и Самуил Маршак. Гельман противопоставляет восторженному почитанию природного явления как иносказательному символу пустоты и прекраснодушия активную помощь честным, преданным своему делу людям в трудную для них минуту. Довлатов поступает так же, настаивая на деятельной любви и сострадании к Родине, оказавшейся в положении увечной матери, вместо поэтизации ее страданий из перспективы «восторженных созерцателей». Его нелюбовь к нумизматам и прочим собирателям и любителям различных непродуктивных хобби типологически близка к критике буржуазного общества потребления в диссертации Жана Бодрийяра[215], защищенной в Париже в 1967 году