Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

о жизни, в мифологии и ритуалах. Береза встречается (отметим: реже, чем дуб) в крестьянских поговорках, песнях, сказках, топонимах, фамилиях. С этим деревом был связан жизненный цикл крестьян – рождение, сватовство, свадьба, похороны. Весенний месяц март в ряде языков связан с березой: например, древнерусское березозол, березень у украинцев, Březen у чехов. Береза была важной участницей праздничного цикла, особенно перехода весны в лето.

Приведенный выше фрагмент из описания Афанасьевым простонародного празднования весны и встречи лета на православную Троицу свидетельствует о том, что в конце 1860-х годов «семицкая березка» играла в России важную символическую роль во встрече весны, олицетворяя то ли «лесную деву», то ли «богиню Весну». Однако береза была одним из многих растений, принимавших участие в ритуалах перехода от весны к лету. Среди них – благовонные травы, липы, клены, тополя и целые дубравы.

Кроме того, обычаи завивания березы, плетения венков, украшения храмов и домов зеленью, гадания на растениях о семейном счастье, выход ряженых, украшенных зеленью деревьев и трав, как подчеркивает Афанасьев, были характерны не только для русских, но и для украинцев, белорусов, литовцев, поляков, чехов, словенцев и немцев. Юноша, представляющий в словенских селениях Зеленого Егора, и первая красавица в литовском селе на праздник встречи лета 1 мая украшались березовыми ветками[221]. Согласно наблюдениям этнографов XIX столетия, не только великороссы, но и «русские» в терминологии того времени, к которым относились малороссы и белорусы, не были монопольными почитателями березы. Может быть, к моменту, когда любители народной культуры начали записывать ее артефакты, произошел культурный трансфер и русские «заразили» любовью к березе соседние народы? И какую роль в культе природы на Троицу играла православная церковь?

В седьмой четверток по Пасце собираются жены и девицы под древа, под березы, и приносят, яко жертвы, пироги и каши и яичницы, и поклоняс березам, оучнут походя песни сатанинския приплетая пети и дланми плескати, и всяко бесятся[222].

Так жаловались нижегородские священники в 1636 году в челобитной московскому патриарху на местных крестьянок.

О верованиях и обрядах дописьменных культур мы чаще всего узнаем из внешних источников – от тех, кто, пользуясь властными или культурными преимуществами, с этими феноменами боролся и их в конце концов разрушил или приспособил к своим нуждам[223]. О живучести языческих праздников средневекового европейского крестьянства мы знаем из церковных источников. Это касается и почитания деревьев (как известно, Жанна д’Арк в 1431 году была обвинена в ведовстве, помимо прочего, из-за ее признания в участии в детские годы в обряде украшения дерева венками).

О поклонении деревьям (восточных) славян и других народов, проживающих на территории России, мы также знаем прежде всего из православных источников. Так, согласно преданию о святителе Стефане Пермском, крестившем в XIV веке зырян, он уничтожил гигантскую «прокудливую» березу, которой поклонялись местные язычники. Восставшие анималисты потерпели поражение и были ослеплены, а прозрев, якобы приняли христианство[224].

Апогей «бесовских» действ с березой, на который жаловались нижегородские священники в XVII столетии, как и в веке XIX, был связан с циклом троицко-семицких празднеств и приходился на семик – четверг седьмой недели после Пасхи. Семицкая неделя называется в народе также Русальной, в разных регионах царской России она приходилась на неделю перед христианским праздником Пятидесятницы, более популярным под названием Троица, или после него. Как видим, церковь, борясь с язычеством, не только искореняла его, но и интегрировала в православный календарь. Интересно, что в ритуальном цикле православие сочеталось с верой в русалок и других существ языческой мифологии, с поклонением деревьям и дохристианской обрядностью, в которой береза выступала оберегом (апотропеем) и орудием ворожбы. Впрочем, на Троицу католические храмы Южной Германии, например, тоже украшают зелеными березовыми ветками.

В крестьянской повседневной традиции славян береза выполняла множество функций. Она оберегала от злых чар, служила посредницей между земным и потусторонним мирами, охраняла скот и способствовала его плодовитости, участвовала в лечебной магии и погребальном обряде, укрепляла женскую фертильность и плодородие посевов. Согласно поверьям, береза помогала успокоить мертвых и прекратить их явление живым людям, а могла и, напротив, установить связь с умершими близкими[225].

Поэтому неудивительно, что отношение крестьян к березе было амбивалентным. Ее почитали и побаивались, на нее надеялись, но окружали запретами. Ситуация усложнялась региональными и локальными различиями в восприятии березы. В одних местах символическое битье березовой розгой в магических целях приветствовалось, в других запрещалось. Где-то сажать березу у дома рекомендовалось для укрепления здоровья живущих в нем женщин, а где-то от ее посадки близ жилья предостерегали в связи с вредом, который она могла причинить жизни и здоровью мужчин – обитателей жилища. Белизна березы ассоциировалась с чистотой, но использовать ее древесину для изготовления люльки в некоторых местностях запрещалось, потому что ребенок якобы будет плохо спать. Береза, по мнению специалистов, взятому эпиграфом к этому очерку, воспринималась как «дерево „счастливое“, оберегающее от зла, и одновременно вредоносное, связанное с нечистой силой и душами умерших»[226].

Двойственное отношение крестьян к березе проявилось и в народно-религиозном истолковании ее объективных качеств с помощью сюжетов из Ветхого и Нового Заветов. Ее белизна и свисающие до земли ветки объяснялись тем, что береза, в отличие от дрожащей от страха осины, во время бегства святого семейства в Египет укрыла беглецов от преследователей. Согласно другой интерпретации, белизна березы и печально опущенные ветки – результат проклятия за то, что, в отличие от других деревьев, она опустила ветви, когда солдатам царя Ирода понадобились прутья для истязания Христа, и участвовала в мучениях бога-сына. В одних местах утверждали, что береза скинула Иуду, когда тот пытался повеситься на ней, в других – что именно береза помогла ему покончить с собой[227].

К проблеме противоречий образа березы мы еще вернемся. А пока подведем промежуточный итог. Береза как реальное растение и мифический «мерцающий» образ активно присутствовала в крестьянской материальной и магической повседневности, в праздничных и будничных ритуалах. Но насколько береза представлена в текстах, записанных этнографами и фольклористами?

⁂

Отслужил солдат свой законный срок, получил отставку и пошел на родину. Идет путем-дорогою, а навстречу ему нечистый. «Стой, служивый! Куда идешь?» – «Домой иду». – «Что тебе дома! Ведь у тебя ни рода, ни племени. Наймись лучше ко мне в работники; я тебе большое жалованье положу». – «А в чем служба?» – «Служба самая легкая: мне надобно ехать за синие моря к дочери на свадьбу, а есть у меня три сокола; покарауль их до моего приезду». Солдат согласился. «Без денег, – думает, – плохое житье; хоть у черта, все что-нибудь да заработаю!» Нечистый привел его в свои палаты, а сам уехал за синие моря. Вот солдат ходил, ходил по разным комнатам; сделалось ему скучно, и вздумал он пойтить в сад; вышел, смотрит – стоит береза. И говорит ему береза человеческим голосом: «Служивый! Сходи вот в такую-то деревню, скажи тамошнему священнику, чтобы дал тебе то самое, что ему нынче во сне привиделось». Солдат пошел, куда ему сказано; священник тотчас достал книгу: «Вот тебе – возьми!» Солдат взял; приходит назад. «Спасибо, добрый человек! – говорит береза. – Теперь становись да читай». Начал он читать эту книгу; одну ночь читал – вышла из березы красная девица, красоты неописанной, по самые груди; другую ночь читал – вышла по пояс; третью ночь читал – совсем вышла. Поцеловала его и говорит: «Я – царская дочь; похитил меня нечистый и сделал березою. А три сокола – мои родные братья; хотели они меня выручить, да сами попались!» Только вымолвила царевна это слово, тотчас прилетели три сокола, ударились о сырую землю и обратились добрыми молодцами. Тут все они собрались и поехали к отцу, к матери, и солдата с собой взяли. Царь и царица обрадовались, щедро наградили солдата, выдали за него замуж царевну и оставили жить при себе[228].

Изданные в 1850–1860-е годы сказки Афанасьева положили начало научному собиранию сказок восточных славян. По мнению специалистов,

это фольклорный и литературный памятник не только национального, но и мирового значения, сыгравший выдающуюся роль в развитии русской культуры и не утративший своей художественной и научной ценности в наше время[229].

В контексте нашего исследовательского проекта еще важнее, что в публикации свода сказок,