Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

улетучивается: она, словно идеальный слуга, все приготавливает, приносит, расставляет по местам, а с появлением хозяина бесшумно исчезает; остается лишь пользоваться той или иной красивой вещью, не задумываясь о том, откуда она взялась[197].

Определению предмета из него же самого в тавтологии, как в любом магическом действии, по мнению Барта, благоволит авторитарный политический порядок: «подобным образом родители, которых ребенок замучил вопросами „почему“, отвечают „потому что это так“ или, еще лучше, „потому что потому“»[198]. Наконец, констатация обеспечивает «универсализм, отказ от объяснения, незыблемость мировой иерархии»[199].

Размышления Барта о природе буржуазного мифа предоставляют – пока на уровне гипотезы – язык для объяснения того, что могло принципиально раздражать часть российской интеллигенции в потоке признаний в любви к березкам в позднем СССР. Возможно, дети войны Александр Гельман и Сергей Довлатов (1933 и 1941 годов рождения) интуитивно разделяли опасение левого интеллектуала Барта, что «в каждом мифе может содержаться своя история и география, причем одна из них является знаком другой – миф тем больше созревает, чем шире распространяется». Быть может, бывшие шестидесятники, воспитанные в годы оттепели на романтизации революционных идеалов, они испытывали беспокойство по поводу массовизации воспевания березы в качестве образа России. Замену деятельной ответственности за судьбы страны умильным жестом и ритуалом можно было, подобно Барту, описать и в более ясных левых политических категориях и интерпретировать как буржуазное перерождение:

Угнетенный делает мир, и у него есть лишь активно-транзитивный, политический язык; угнетатель же охраняет устои, и его слово всеобъемлюще, нетранзитивно, носит характер театрального жеста – это и есть Миф; у одного язык нацелен на преобразование, у другого на увековечение[200].

⁂

Однако теоретический инструментарий, которым оперировал Ролан Барт и который хорошо освоила левая французская сцена, в конце 1970-х годов был недоступен советским литераторам. Зато в российско-советском литературном дискурсе ХX века имелась пунктирно выраженная тенденция некоторого недоверия к славословиям в адрес березы. Летом 1916 года Александр Блок внес в дневник запись о главном герое неосуществленной пьесы «Нелепый человек» – фабричном инженере, жизнь которого портят разные обстоятельства: нехватка материалов и недовольство рабочих, назойливость спекулянта и соблазн связи на стороне. Среди неприятностей, омрачающих его существование, фигурирует и навязчивый православный националист: «приходит некто бородатый и темный приставать с „белой березкой“, Святой Русью и прочим и прочим. Говорит набожно и книжно»[201]. В конце «Книги Прощания» (1930–1959) Юрия Олеши есть пассаж о его двойственном отношении к березе: «Береза действительно очень красивое дерево. Я просто, родившись на юге, воспринял ее с настороженностью, с насмешкой, скорее думая о литературных надоевших березах, чем о настоящих»[202]. Согласно филологическим преданиям, «литературные надоевшие березы» в 1960-е годы ругал и Ярослав Смеляков, иронизируя по поводу того, что «число березок, мелькающих в стихотворениях, превосходит количество берез, растущих в России»[203]. В те же годы была опубликована написанная в 1954 году пьеса Евгения Шварца «Обыкновенное чудо», в котором Министр-администратор называет березу «тупицей»[204].

Кроме того, в русскоязычной культуре XIX-ХХ столетий была заложена традиции пародирования известных текстов, в том числе и касающихся березы. Известны, например, случаи использования песни «Во поле березонька стояла» в качестве мотива, формы или повода для создания сатирических произведений или пародий.

Так, в 1883 году известный поэт-сатирик Дмитрий Минаев опубликовал сатирическое стихотворение «Во поле березынька стояла…», в котором реагировал на обсуждение в правительственных сферах введения телесных наказаний в средних учебных заведениях и на его поддержку в консервативной газете «Новое время» ее издателем Алексеем Сувориным:

Во поле березынька стояла,

Во поле кудрявая стонала:

«Некому кудрявой защитити,

Не к кому прибегнуть мне к защите;

Вновь на каждом листике березы

Выступают, словно жемчуг, слезы

От беды – невзгоды неминучей,

И опять зовут меня „плакучей“.

Тошно мне! Настали дни иные.

Публицисты – люди озорные,

Соблазнившись строгостью острогов,

Уськают российских педагогов

И, назад указывая путь им,

Голосят: „Вернитесь снова к прутьям,

Прибегайте – и почаще – к розгам:

Только розги могут детским мозгом

Управлять, как руль, в житейском море, —

А не то с детьми вам будет горе.

Им нужна «березовая каша»;

Эта каша – мать родная наша…

Вырубайте же березки по проселкам

И детей порите с чувством, с толком,

С расстановкою, приличной делу:

Все, что больно молодому телу,

То смиряет детский ум строптивый,

Так что мальчик резвый и ленивый,

Только из боязни жгучей боли,

Даст зарок не баловаться боле“».

Так береза во поле стонала

И, роняя слезы, причитала;

Смысл речей был жалобен и горек,

А Суворин, в руку взяв топорик,

Подрубал «плакучие» березки

И, отправив в собственной повозке

В город их, в своей конторе даже

Выставил для розничной продажи[205].

Стихотворение было переиздано в Ленинграде в 1955 году. Несколькими годами раньше, в 1952 году, в сатирическом журнале «Крокодил» было опубликовано стихотворение Самуила Маршака «Баня» на мотивы русской народной песни «Во поле березонька стояла». Поводом для сатиры стало размещение Крымской областной проектной конторы «Крымоблпроект» под моечным помещением городской бани:

Во поле

Березонька стояла.

В Симферополе

Кудрявая стояла.

По спине себя березкой хлопали,

По бокам себя кудрявой шлепали

Люди в жаркой бане в Симферополе,

Ай-люли, в Симферополе!

Но была контора в том же здании,

В нижнем этаже – под самой банею.

Ежедневно сотня душ – не менее —

Приходила в это учреждение

И, усевшись за столы чертежные,

Проектировала зданья всевозможные,

С окнами огромными, с балконами,

С мраморными белыми колоннами…

Во поле

Березонька стояла,

В Симферополе

Кудрявая стояла.

Любо людям летом и в морозы

По бокам хлестать себя березой.

Но работать в бане жарким летом

Нелегко обутым и одетым!

Вот пред вами комната, в которой

Парятся сотрудники конторы.

На ногах сотрудников калоши,

На плечах плащи и макинтоши.

По спине у них струятся капли.

Ходят по воде они, как цапли,

Круглый год вдыхают воздух банный,

Слышат грохот шайки деревянной.

А когда выходит архитектор

Из дверей конторы «Облпроекта»,

Все его сограждане в Крыму

«С легким паром!» говорят ему.

И, дыша, как пойманная рыба,

Архитектор говорит: «Спасибо!..»

Ой, не во поле

Березонька стояла,

В Симферополе

Кудрявая стояла!

Но оставим белую березу,

Со стихов мы перейдем на прозу

И давайте спросим: почему

Для конторы областной в Крыму

Не нашлось других достойных зданий,

Кроме бывшей прачечной под баней?

Кое-кто пытается вину

Возложить на прошлую войну:

На войне, как объясняет некто,

Погорело зданье «Облпроекта».

Хоть война

Виновна безусловно,

Не одна

Она

Во всем виновна.

И задать, конечно, баню следует

Тем, кто плохо площадью заведует![206]

Насколько, однако, целесообразно рассматривать литературную традицию использования березовых мотивов для осмеяния рутинных актуальных проблем, будь то введение телесных наказаний в царской империи или бесхозяйственность в размещении учреждений в послевоенном советском Симферополе, в качестве предшественницы критических высказываний литераторов против злоупотребления в использовании образа березы как символа России? В стихах Минаева и Маршака осмеянию подвергаются частные недостатки, но не порождающие их системы. Эти пародии прежде всего свидетельствуют, что народная песня о березе была общеизвестна в образованных кругах. Сатирические стихи по мотивам песни «Во поле березонька стояла» представляются невинной забавой по сравнению с высказываниями Сергея Довлатова и Александра