Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

относятся к позднесоветскому времени, когда культ березы, как мы еще увидим, достиг кульминации, а облик самого поэта деградировал до статуса «певца березы». Обложка книги или брошюры о Есенине в те годы могла быть стилизована под бересту, но в тексте образ березы мог упоминаться считаные разы[379],[380].

Специалисты видят главную особенность пейзажных образов Есенина в единстве человека и природы[381]. Вероятно, целостность природного и социального в мировосприятии поэта объясняет, почему его творчество не отдает предпочтение одним образам в ущерб другим, из-за чего место даже наиболее часто встречающихся топосов в итоге порой выглядит как почти маргинальное.

Разреженность отдельных образов, в том числе образов березы, в творчестве Есенина просматривается не только в общей статистике и статике, в синхронном срезе, но и в диахронной перспективе, в динамике. Так, К. Аурас отмечает, что «в революционной поэзии описательное изображение пейзажа не играет почти никакой роли», и «только в последний период поэзии деревья часто приравниваются к женским или девичьим фигурам, особенно береза и ольха»[382]. Приведенные наблюдения исследователей затрагивают не только место березы в творчестве Есенина, но и преобладающую в его поэзии символику, связанную с белоствольным деревом.

Исследователи едины во мнении, что главной особенностью поэтизации березы у Есенина была ее антропологизация, наделение ее физическими признаками, аксессуарами и чертами юной девушки или замужней женщины, превращение ее в символ крестьянского девичества и сельской женской доли. В отличие от народной лирики, поэтом этот процесс осуществляется настолько последовательно, что возникает «параллельное описание» или «двойное видение» природы, в которой березка превращается в девушку, а девушка ассоциируется с березкой, как, например, в стихотворении «Зеленая прическа…» (1918):

Зеленая прическа,

Девическая грудь,

О тонкая березка,

Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?

О чем звенит песок?

Иль хочешь в косы-ветви

Ты лунный гребешок?

Открой, открой мне тайну

Твоих древесных дум,

Я полюбил печальный

Твой предосенний шум.

И мне в ответ березка:

«О любопытный друг,

Сегодня ночью звездной

Здесь слезы лил пастух.

Луна стелила тени,

Сияли зеленя.

За голые колени

Он обнимал меня.

И так, вдохнувши глубко.

Сказал под звон ветвей:

„Прощай, моя голубка,

До новых журавлей“»[383].

Одни литературоведы восхищаются такой способностью детализированного уподобления как инструментом «глубокого психологизма и исключительной экспрессивности»[384]. Другие полагают такую детализацию излишней[385].

Березы в последний период творчества Есенина ассоциировались не только с девичьей или женской красотой, радостью весеннего возрождения к жизни и светлой осенней грустью золотой рощи, «березовый веселый язык»[386] которой умолкает до следующей весны. В поэзии позднего Есенина появляется траурный образ берез-плакальщиц, например в четверостишии «Снежная равнина, белая луна…» (1925):

Снежная равнина, белая луна,

Саваном покрыта наша сторона.

И березы в белом плачут по лесам.

Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?[387]

Завершая главу «Язык деревьев» в исследовании пейзажных образов русской поэзии, Эпштейн описывает целую систему древесных мотивов:

Выделяются деревья, обладающие мужской и женской семантикой, что означается принадлежностью их названий к соответствующему грамматическому роду. Среди первых центральное место занимает дуб, среди вторых – береза. Дуб характеризуется прежде всего жизненной мощью, силой прорастания, крепостью и жизнестойкостью – в нем поэзия видит как бы наглядное воплощение мирового древа, широко раскинувшего свои ветви во все стороны земли. В тополе больше привлекает аристократическое благородство, изящество, одухотворенность. Клен – герой «любовно-древесного романа», листья его наливаются багряной кровью, очертаниями напоминая сердца. Если в образе дуба легче всего представить крепкого, кряжистого мужика, с царским достоинством восседающего на троне земли, то тополь – изысканный мечтатель, созерцатель, закинувший голову к небесам, а клен – разудалый парень, ищущий себе подружек среди ив и берез. В березе наиболее гармонично сочетаются такие свойства женской натуры, как хрупкость и выносливость, застенчивость и открытость, девственная чистота и праздничность; ива знаменует собой плачевное одиночество, сиротливость, нежную покорность, скорбь женской судьбы; рябина – огневую, испепеляющую страсть, дерзкое, удалое веселье, гордый вызов – и вместе с тем трагический надлом, обжигающую горечь страданья. Что касается липы, ели и сосны, то они лишены заметных примет «пола», их значение – память, смерть и бессмертие, которые по сути своей нейтральны к мужским и женским признакам. Скорее выдвигается признак возраста – престарелость, стирающая половые различия и стоящая на грани жизни и смерти, обостряющая чувство вечности. Если липа, сладкая память о прошлом, еще как-то связана с жизнью, которая напоминает о себе цветом и запахом, то сосна и ель – уже надгробные, «потусторонние» деревья, через которые жизнь переходит в иной план бытия: одно – возносящее к вершинам духа, другое – погруженное в глубь спутанного, туманного подсознания. Липа олицетворяет отцветшую, увядшую жизнь, это дерево элегическое, тогда как сосна ближе к эпитафии. Можно найти и другие соответствия между стихотворными жанрами и поэтическими значениями деревьев: дуб – ода, прославляющая мощь и крепость органического бытия, тополь – гимн, клен – любовный романс, береза – лирическая песня, ива – причитание, рябина – в какой-то степени частушка, ель – баллада, с ее волшебно-таинственным колоритом[388].

Элегантное описание целого древесного поэтического космоса достойно пространного цитирования, поскольку отражает не только его комплексность и взаимосвязанность, сконструированные благодаря кропотливому исследовательскому поиску, но и другое важное обстоятельство. Одним из самых значительных соавторов этого древесного литературного универсума русской культуры, наряду с другими близкими ему новокрестьянскими поэтами, был Есенин. И береза в этом комплексе занимала отнюдь не исключительное положение.

Тем не менее многое свидетельствует о том, что некоторую роль в проекте идентичности литераторов и других образованных подданных поздней Российской империи и раннего Советского государства береза все же играла[389]. Так, Антон Чехов в последний период своей жизни заботливо, хоть и безуспешно, выращивал в крымском саду березку, напоминавшую ему родную северную природу[390]. В воспоминаниях младшей сестры Марины Цветаевой Анастасии возвращение в Россию в 1905 году после трех лет жизни в Европе ассоциируется с увиденной при пересечении границы «первой плакучей березкой»[391]. Александр Блок в конце 1911 года связывал переживание по поводу гибели «родной березы в дедовском саду» с определенным возрастом, в котором человек начинает ощущать боль за родное[392]. Год спустя 22-летняя Зинаида Мамонтова, будущая основоположница советской флористики, поведала дневнику о привязанности к березе как о признаке «русскости»:

Вероятно, я «русская» в самом узком смысле слова. Все чужое, даже хорошее, мне чуждо, не понятно и никогда не захватывает. Чужой литературы, чужой живописи, поэзии не понимаю и не люблю. Художественные произведения Запада, литература таких гигантов, как Ибсен, Гамсун, Уайльд, все это мне совеем чуждо, мне душу не захватывает. Я с гораздо большим удовольствием буду разглядывать родную плакучую березу, чем прекрасный итальянский пейзаж. Я с жадностью глотаю каждое слово в пьесе Тургенева и равнодушно гляжу на большую пьесу «Пер-Гюнт». Первое – родное, второе – чужое и не могу я всей душой понять второе. Не умею[393].

Николай Гумилев летом 1917 года в одном из стихов с иронией поминал «русские березы»[394], а Валерий Брюсов незадолго до смерти, в 1923 году, стихотворение «Родное» начинал с констатации, что «Березка любая в губернии / Горько сгорблена грузом веков»[395], предвосхищая позднесоветские образы древней истории, запечатленной в «русском дереве». А еще тремя годами позже, 20 июня 1926 года, биограф Николая Гумилева и Анны Ахматовой Павел Лукницкий записал в дневнике конспект разговора с Анной Андреевной, в котором та высказала пожелание о смене интересов ее 13-летнего сына, будущего известного историософа Льва Гумилева:

…хотелось бы, чтобы Лева нашел бы достойным своей фантазии предметы, его окружающие, и Россию. Чтобы не пираты, не древние греки фантастическими образами