Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

выставок, члены которого были объявлены в СССР прямыми предшественниками социалистического реализма. У Левитана было много учеников и подражателей, многие считали его пейзажи непревзойденными. Меланхолические настроения многих левитановских пейзажей можно было интерпретировать как плод царского гнета и отражение критики порядков в Российской империи. Не случайно биографию Левитана Паустовский оканчивает апелляцией к счастливому советскому будущему, до которого художник не дожил:

Лето было очень поздним. В июле еще доцветала сирень. Ее тяжелые заросли заполняли весь палисадник около дома. Запах листвы, сирени и масляных красок стоял в мастерской, где умирал Левитан, запах, всю жизнь преследовавший художника, передавшего на полотне печаль русской природы – той природы, что так же, как и человек, казалось, ждала иных, радостных дней.

Эти дни пришли очень скоро после смерти Левитана, и его ученики смогли увидеть то, чего не видел учитель, – новую страну, чей пейзаж стал иным потому, что стал иным человек, наше щедрое солнце, величие наших просторов, чистоту неба и блеск незнакомых Левитану праздничных красок.

Левитан не видел этого потому, что пейзаж радостен только тогда, когда свободен и весел человек.

Левитану хотелось смеяться, но он не мог перенести на свои холсты даже слабую улыбку.

Он был слишком честен, чтобы не видеть народных страданий. Он стал певцом громадной нищей страны, певцом ее природы. Он смотрел на эту природу глазами измученного народа, в этом его художественная сила и в этом отчасти лежит разгадка его обаяния[421].

Итак, в СССР Левитана интерпретировали как фигуру двойственную. Он «становится „объективной“ противоположностью новому, официально декретированному позитивному духу времени и, следовательно, одновременно легитимируется и инструментализируется»[422].

В 1938 году в Третьяковской галерее прошла выставка картин Левитана, в иллюстрированных журналах многомиллионными тиражами регулярно публиковались репродукции его произведений, издавались книги о его жизни и творчестве (особенно к юбилеям рождения и смерти), в его честь выпускались марки. За два месяца до начала Великой Отечественной войны останки художника перенесли с еврейского кладбища на самое престижное – Новодевичье – и захоронили рядом с могилой Чехова.

С помощью сюжета о рецепции наследия Левитана в СССР мы перебрасываем мостик в следующие очерки, полностью посвященные триумфу образа березы в Советском Союзе и на определенном этапе – «русского дерева» за границей. Как справедливо подчеркивает Сергей Штырков, на картинах Левитана «учили любить родину несколько поколений советских людей». Не только творения Левитана, но и большой пласт русской национальной пейзажной лирики и живописи XIX – начала ХХ столетия был мобилизован для воспитания советских патриотов:

Описание того, как при виде пейзажа определенного типа (береза выглядит в нем особенно убедительно) человек испытывает радость узнавания родного края, удивляясь при этом своей готовности к подобному эмоциональному подъему, прошло долгий путь через русскую классическую и новую литературы и стало общим местом в массовой песенной культуре[423].

Пора обратиться к пути, пройденному образами березы в советском ХX веке.

Очерк 8

От «пяди родной земли» к «краю родному, навек любимому»

Неприметное «врастание» березы в культуру сталинской эпохи

Наталья: В 1930–1940-е березка встречалась советским гражданам не только за окном городской квартиры и во время вылазки на природу, но и в газетах, книгах, на радио и на сцене.

Игорь: Оставалось собрать все эти «встречи» воедино.

Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому.

И. В. Сталин, 1930[424]

То березка, то рябина,

Куст ракиты над рекой.

Край родной, навек любимый,

Где найдешь еще такой?!

А. Н. Пришелец, 1952[425]

В июле 1942 года в главной в СССР газете «Правда» была опубликована пьеса 27-летнего старшего батальонного комиссара, военного корреспондента, популярного литератора Константина Симонова «Русские люди». Пьеса, за которую автор вскоре удостоится своей второй Сталинской премии, посвящена героическим будням партизанского отряда на Южном фронте Великой Отечественной войны. В третьей картине первого действия есть примечательный диалог между 32-летним партизанским командиром автобата Иваном Сафоновым и 19-летней Валей Антощенко перед ее третьей отправкой с заданием в оккупированный немцами город:

САФОНОВ. Придется тебе (оглянувшись на дверь) идти к Василию и сказать, что мост рвать будем, и все подробности, чего и как. Но только это запиской уже не годится. Это наизусть будешь зубрить, слово в слово.

ВАЛЯ. Хорошо.

САФОНОВ. Да уж хорошо или нехорошо, а надо будет. Два раза ходила и в третий пойдешь, потому что родина этого требует. Видишь, какие я тебе слова говорю.

ВАЛЯ. А знаете, Иван Никитич, все говорят: родина, родина… и, наверное, что-то большое представляют, когда говорят. А я нет. У нас в Ново-Николаевке изба на краю села стоит и около речки две березки. Я качели на них вешала. Мне про родину говорят, а я всё эти две березки вспоминаю. Может, это нехорошо?

САФОНОВ. Нет, хорошо.

ВАЛЯ. А как вспомню березки, около, вспомню, мама стоит и брат. А брата вспомню – вспомню, как он в позапрошлом году в Москву уехал учиться, как мы его провожали, – и станцию вспомню, а оттуда дорогу в Москву. И Москву вспомню. И все, все вспомню. А потом подумаю: откуда вспоминать начала? Опять с двух березок. Так, может быть, это нехорошо? А, Иван Никитич?

САФОНОВ. Почему нехорошо? Это мы, наверно, все так вспоминаем, всяк по-своему[426].

В декабре того же года в «Правде» появилась заметка за подписью В. Заславского, освещавшая Всесоюзную художественную выставку в стенах Третьяковской галереи. Ее автор, помимо прочего, обратил внимание на картины, не связанные с военной тематикой:

Война не ограничила творчества советских художников. Патриотическое служение искусству необходимо во всех жанрах. Есть на выставке как будто и совсем мирные рощи, березки (Бакшеев). Есть посмертный этюд Нестерова – уголок в деревенской усадьбе. Есть небольшая картина Петровичева «Домик Чайковского в Клину»…

Да ведь это все – родина! За каждую пядь родной земли самоотверженно бьются наши герои-воины. Когда художник с любовью к родине, с непримиримой ненавистью к врагу пишет эту пядь, он делает свое большое патриотическое дело[427].

Эти два текста в печатном органе ЦК ВКП(б) отделяют друг от друга четыре с небольшим месяца. Они написаны в разных жанрах и о разных событиях. Но объединяет их несоизмеримо большее. Во-первых, пьеса о партизанах и обзор художественной выставки возникли в тяжелый для Советского Союза период Великой Отечественной войны, когда исход борьбы с нацистской Германией не был очевидным. Во-вторых, обе публикации упоминают березки в качестве символа Родины. Такой прямой связи березы с Родиной – за редким исключением – нам до сих пор не удалось найти ни в фольклоре, ни в лесоводческих текстах, ни в художественной литературе, ни в изобразительном искусстве XIX – начала ХX века. Если тенденция связывать березу с представлениями о родном крае в поздней Российской империи и ранней Советской России и обнаруживается, то в мимолетных высказываниях ностальгирующих путешественников да в дневниковых записях литераторов. Вместе с тем мы видели, что «русская березка» очень интенсивно, до раздражения критически мыслящих позднесоветских писателей, была представлена в массовой советской песне 1960–1980-х годов. В-третьих, эпизод с двумя березками в «Русских людях» Симонова и березками на картинах художника старшего поколения Василия Бакшеева[428] в заметке Заславского о выставке в Третьяковской галерее роднят общий язык и общая оптика. Березы в обоих текстах выступают символом Родины воюющей. Родины, находящейся в смертельной опасности[429],[430]. Родины объединяющей, мобилизующей. Или, на пропагандистском языке эпохи, Родины-матери, зовущей на защиту своих сыновей и дочерей – от молодых воинов-героев на фронте, юных партизанок в тылу врага до старого столичного художника из дворян, члена Товарищества передвижных художественных выставок в Российской империи,