Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

В целом, однако, среди упоминаний в «Правде», задававшей рамку официального партийно-государственного дискурса, в 1920-е годы березка вызывала преимущественно негативные ассоциации. Известны и разрозненные знаменитые литературные примеры поддержки официальной линии, противостоявшей воспеванию деревни и русской природы. Так, Владимир Маяковский в стихотворении на смерть Есенина в 1926 году не преминул пройтись по образу березки как символу анахронизма и прибежища всякой «дряни»:

Ваше имя

            в платочки рассоплено,

ваше слово

            слюнявит Собинов

и выводит

            под березкой дохлой —

«Ни слова,

            о дру-уг мой,

                        ни вздо-о-о-о-ха»[461].

Правда, и у Маяковского позиция в отношении примет русского национального пейзажа была неоднозначной. Как подметил Михаил Эпштейн,

даже В. Маяковский, в целом отрицательно относившийся ко всякой национальной символике (отзыв о Л. Собинове, который поет романс на есенинские стихи «под березкой дохлой»), в одном из заграничных стихотворений отдал дань этой традиции: Конешно, – березки, / снегами припарадясь, / в снежном лоске / большущая радость («Они и мы»)[462].

Дипломированный филолог и просто литературно более эрудированный человек вспомнит немало литературных примеров (кроме Есенина) и воспевания, и хуления березки в период между революцией и «высоким» сталинизмом второй половины 1930-х годов. Оставим эту задачу профессионалам, ограничившись лишь несколькими иллюстрациями того, насколько многослойным был образ березы в 1920-е годы[463].

В январе 1919 года не симпатизировавший большевикам Михаил Пришвин сравнил Россию в Гражданской войне с березой посреди страшных буранов: «Буран перестал, инеем преображенная береза стояла, как чистая девушка, у ног которой Буран сложил свои силы в белом сиянии…»[464] В следующем году поэт и переводчик Юрий Верховский написал поэму «Белая березка», в которой воспевал ту, что

Сияет чистой белизной,

Трепещет листвою сквозной,

Блестящей в дождь, прохладной в зной,

В лазури – девой, и под тучей —

Царевной над песчаной кручей,

Сестрою нежной – надо мной[465].

В 1923 году нарком просвещения Анатолий Луначарский в работе «Марксизм и литература» использовал фразу «беленькая и зеленокудрая березка, похожая на русалочку, которую выдают замуж», чтобы проиллюстрировать механизм складывания слов в поэтический образ[466]. А Марина Цветаева в 1929–1936 годах отвела березе важное место в крамольной с советской точки зрения «Поэме о царской семье». В этом произведении последняя императрица царапает на бересте молитву за Россию:

Горит, горит берёста…

Летит, летит молитва…

Осталась та берёста

В веках – верней гранита[467].

На этом фоне неудивительно, что в официальном советском дискурсе места позитивному образу березы не находилось.

⁂

Во второй половине 1930-х годов, когда пропаганда гордости за славное дореволюционное прошлое России набирала обороты, березка по-прежнему оставалась в тени образов героического былого. Правда, количество ее упоминаний значительно возросло – их в главной газете советских коммунистов за 1936 – июнь 1941 года столько же, сколько за предыдущие восемнадцать лет, то есть в среднем около семи в год. Кроме того, палитра смыслов, связанных с образом березки, становится богаче. Березка остается символом и прежней бедности[468], и новой зажиточности[469]. С нею по-прежнему могли связывать застой и отсталость в литературе и искусстве. Так, в статье о развитии литературы в советской Белоруссии упоминается, что «исчезают символистские писания о „Мати-Беларуси“, о „дедах-дударях“, перестает петь о „доле народа“ традиционная березка»[470]. В статье, посвященной 40-летию Московского Художественного театра, упоминаются былые грехи, преодоленные ныне благодаря переориентации на метод социалистического реализма:

Нельзя умолчать о том, что у Художественного театра на пути его развития были идейные и творческие срывы. Театр в дореволюционные годы отдал дань и натурализму («настоящим березкам на сцене»), и условному символизму. Но МХАТ стремился преодолеть свои ошибки, глубоко сознавая, что только реализм, только художественная правда должны быть в основе его творчества, что вне правды жизни, вне реализма – нет искусства[471].

Кроме того, любовь к березкам ассоциировалась с мещанским ханжеством. В фельетоне о советском бюрократе и деляге из строительного треста Дмитрии Никитовиче Глотове есть такой вложенный в его уста пассаж:

Ты что, засмотрелся на картину? Это – так себе. Молодой Айвазовский – вечернее море. Вот у меня дома есть… Поверишь? Подлинный Левитан! Ах, какие березки! Я вырос в среднерусской полосе. Люблю березу! Между нами говоря, трест не обеднеет, если приобретет для наших квартир по одной-другой картине. Ах, какие березки! Знаешь что? Мне надо сейчас домой минут на десять. Заедем ко мне – посмотришь. А?..[472]

Хотя этот вопрос не педалировался в центральной печати, не стоит забывать, что береза по-прежнему ассоциировалась с гонимыми в последние годы религиозными традициями, особенно с празднованием Троицы. Крестьянские опасения по поводу соблюдения обряда завивания семицкой березки зафиксировал в июне 1937 года в дневнике Михаил Пришвин:

Завтра Троица, хозяйка полы вымыла.

– Надо бы, – сказала, – березками убрать, да боимся.

– Чего же боитесь, раз уж елку разрешили, то само собой и березку…

– Нет, про березку ничего не слыхать, и вам не советую, а то все заговорят: писатель, мол, пример показал, на вас весь поклеп ляжет.

Через некоторое время цыгане проехали, лошади, повозка у них убраны березами.

– Вот видите, – сказал я, – цыгане же не боятся.

– С цыгана и спроса нет, – сказала хозяйка, – цыгану можно. У них вон и лошади свои, и ехать можно во все четыре стороны. А ты вот попробуй-ка, поезжай[473].

Вместе с тем березка в «Правде» в большей степени стала символизировать положительные ценности – праздничную атмосферу, радость и гостеприимство[474], народность и высокую гражданственность деятелей литературы и искусства. По поводу выставки почти пятисот картин и рисунков Исаака Левитана из шестидесяти музеев и многочисленных частных коллекций в четырех залах Третьяковской галереи в 1938 году Игорь Грабарь превозносил творчество «певца русской природы», одновременно ругая его предшественников-пейзажистов, искавших необычное в природе. Досталось при этом не только живописцам – любителям итальянского пейзажа, но и Архипу Куинджи, хотя тот «изображал не заморские края, а родные березки и Днепр»[475]. А автора заметки о Краснознаменном ансамбле песни и пляски под руководством А. В. Александрова не оставило равнодушным исполнение народной песни «Во поле березка стояла»[476].

Береза, кроме того, в редких публикациях начала ассоциироваться с малой родиной. Так, в очерке о молодой сельской учительнице превозносится ее возвращение после получения педагогического образования в родные места и воспевается искренняя, а не фальшивая, как у бюрократа Глотова, любовь к родному пейзажу среднерусской полосы, который изменился до неузнаваемости:

Он уже не левитановский – пейзаж средне-русской деревни, обязательными деталями которой стали телеграфные столбы вдоль просторных дорог, радиоантенны над черепичными и тесовыми крышами, новые общественные постройки, тракторы на полевом массиве. Все новое, что появилось в деревне с коллективизацией, стало органической частью ее, освоено, обжито, любимо деревенскими жителями. Это новое стало не только материальной базой современной деревни, но и ее эстетической ценностью. В песнях, которые поет молодежь, машина стоит в одном поэтическом ряду с прославленной Левитаном березкой[477].

Заметим, что, несмотря на радикальные перемены в русском пейзаже, описание которого вложено в уста молодой советской учительницы, в печатном органе ЦК ВКП(б) есть место левитановской березовой роще.

⁂

Вот здесь, вдали от любопытных глаз,

Береза шелестела молодая.

Сюда весной я приходил не раз,

У той березы встречи ожидая.

И том стихов в обложке голубой

Носил с собою целые недели:

Его мы вместе начали с тобой,

Его вдвоем и дочитать хотели.

Я думал – ты придешь. Но дни за днями шли,

А ты прийти сюда не догадалась.

Теперь березы нет: срубили и сожгли.

И книжка недочитанной осталась[478].

Будущий знаменитый поэт-песенник, автор «Катюши» Михаил Исаковский написал это стихотворение в 1936 году.