Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

обозреть, представляет разноголосица в оценке отдельных проблем истории национализма, среди которых нас интересует вопрос о месте русского национализма в сталинской национальной политике. Одни исследователи считают, что Ленин и Сталин были националистами, другие – что укрепление русской национальной идентичности и всплески великорусского шовинизма были неожиданными, но неизбежными побочными эффектами партийно-государственных попыток сплотить советское общество вокруг славного дореволюционного прошлого. Одни историки видят признаки национальной идентичности у крестьян в поздней Российской империи и настаивают на формировании русской нации в дореволюционный период. Другие относятся к такой позиции скептично и ищут формирование русской (и советской) нации в (позднем) сталинизме и даже в позднем СССР[443].

В дальнейшем в этом очерке история русского национализма, или руссоцентризма в национальной политике сталинской эпохи, будет затрагиваться исключительно для контекстуализации процесса включения образа березы в качестве национального дерева в советский культурный канон. Основное же внимание будет уделено прочерчиванию гипотезы о том, как формирование образа малой родины привело к превращению березы в «русское дерево» и обеспечило ей прочные позиции в качестве одного из ключевых маркеров русской национальной идентичности. Такая задача чрезвычайно сложна из-за обилия материала, который можно было бы привлечь для ее решения. Это могли бы быть педагогическая литература и школьные учебники, каталоги и альбомы художественных выставок, кинопродукция и театральные постановки, книги отзывов зрителей, бесчисленные литературные тексты, необъятная газетная и журнальная периодика. Ее систематическое изучение было бы по плечу большому молодому исследовательскому коллективу. Но двум исследователям (один из которых пенсионер) справиться с этой источниковой бездной не под силу. В этих обстоятельствах источниковый стержень очерка образуют сюжеты из газеты «Правда» за 1917–1953 годы, в которых фигурирует слово «березка»[444]. Существительное «березка» было использовано в качестве ключевого для поисковых запросов в информационных базах ИВИС (East View)[445]. Этот ключевой источник будет обрамлен наблюдениями других исследователей, а также небольшим объемом материалов художественной литературы и произведений изобразительного искусства. Итак, приступим.

⁂

Как бы ни оценивали исследователи место русского национализма в политике и пропаганде раннего сталинизма, историки едины во мнении, что угроза войны с Великобританией в конце 1920-х годов стала важной вехой в переориентации партийно-государственной линии в вопросе о средствах укрепления режима и обеспечения его поддержкой населения. Надежды на мировую революцию и мобилизацию граждан под знаменем интернационализма к тому времени оказались несостоятельными. Хотя Сталин заговорил о построении социализма в одной отдельно взятой стране еще в 1925 году, именно «военная тревога» 1927 года наглядно продемонстрировала равнодушие населения к судьбе большевистского государства. Попытка пропагандистской машины «взбодрить» жителей страны угрозой войны, которая вот-вот разразится, вызвала нежелательный эффект. Вместо того чтобы в грозный час сплотиться вокруг партии и правительства и выстроиться в очереди для записи добровольцами в армию, граждане стали злорадно обсуждать скорое падение советской власти, толпиться у магазинов и, по старой привычке несколько лет назад закончившейся череды войн и революций, сметать с полок товары и продукты питания длительного хранения – соль, сахар, муку, крупы, спички, керосин. По мнению Дэвида Бранденбергера, «от катастрофы, приведшей к краху старого режима десятью годами ранее, СССР спасло исключительно то, что слухи о войне в 1927 году оказались безосновательными»[446].

«Военная тревога» сыграла роль и в форсировании индустриализации, и в наступлении на деревню, и в переориентации идеологической работы. Наряду с другими задачами, жизненно важным вопросом партийно-государственного руководства стало воспитание лояльных граждан, способных сплотиться на защиту страны на иных основаниях, чем интернационализм, потерпевший поражение в качестве средства «мобилизовать общество на индустриализацию и войну». Дефицит общего чувства идентичности, обнаруженный в 1927 году, требовал решительных шагов:

В поисках более сильной вдохновляющей идеи И. В. Сталин и узкий круг его приближенных в итоге остановились на руссоцентристской форме этатизма как на самом действенном способе поддержать государственное строительство и достичь массовой лояльности режиму[447].

По мнению Бранденбергера, следствием именно этого поворота стало формирование современного русского национального самосознания:

возникновение современной русской идентичности на массовом уровне можно считать в значительной мере продуктом исторической случайности – неожиданным следствием особых исторических обстоятельств сталинской эпохи[448].

Однако открытие, принятие и продвижение «более сильной вдохновляющей идеи» не были моментальным прозрением. Конструирование объединяющего славного прошлого растянулось на годы и дало первые результаты лишь во второй половине 1930-х годов. Первый школьный учебник по отечественной истории с древнейших времен появился в 1937 году, по истории партии (включавшей обзор истории поздней Российской империи) – в 1938-м[449]. Не только усвоение городской культуры в 1930-е годы характеризовалось «переходностью, текучестью»[450], но и «русская идея».

В вопросе о причинах выбора русской национальной идеи в качестве инструмента мобилизации мнения специалистов расходятся. В отличие от Бранденбергера, Юрий Слезкин, например, считает, что сработала вера ленинского и сталинского руководства в возможность донести до населения социалистическое содержание только в национальной форме и в то, что убедительность социалистической пропаганды будет тем выше, чем тщательнее будет соблюдаться (не только русская) национальная оболочка[451]. Татьяна Шишкова видит в возвышении русского народа в конце 1930-х годов перенос на него передовой роли, которую ранее играли западные страны[452]. Эти – и многие другие – точки зрения на природу мобилизации национальной идеи советской идеологией имеют право на существование. Для нас важно то, что дефицит национальной идентичности среди русского населения СССР 1920-х годов вряд ли создавал питательную среду для распространения образа березы как «русского дерева», в то время как более поздние периоды, возможно, формировали более благоприятную конъюнктуру для распространения березки как одного из маркеров русской идентичности. Давайте проверим.

⁂

В середине прошлого века кавалерийский генерал Сакен, объезжая Новороссийские степи, заботился о древесных насаждениях. Однажды, сделав смотр, он любовался свеженькой березовой аллейкой. Сакен, поглаживая любовно березки, спросил вахмистра: «Ну, как, братец, ты думаешь, – примется ли она?»

– Так точно, ваше превосходительство, беспременно примется, – отвечал бравый вахмистр, – так что завтра мы их все повытаскаем в цехаус на метлы.

Сакен вырвал березку. Она оказалась без корней, с заостренным стволом. Последовали выговоры, наказания. Но в других местах повторилось то же самое. Своеобразные озеленители были упорны. Зато в третьем месте, когда Сакен пробовал выдернуть березку, она крепко сидела в земле, как он ни старался ее выдернуть. А секрет был прост. Хитрецы пригвоздили к стволу березки деревянный крест (точно таким же образом, как когда-то делали у рождественских елок) и с крестом зарыли березку в землю.

Дорогие товарищи, не напоминают ли вам эти березки некоторые из наших пьес, не втыкаем ли мы березку без корней? И когда нас ловят критики, общественное мнение, не с прежней ли, достойной лучшей участи, рачительностью пытаемся мы всех обмануть, приколачивая к нашей березке крест?[453]

С такими словами обратился к участникам Первого всесоюзного съезда писателей в августе 1934 года литератор Николай Никитин. В его выступлении береза имеет несколько коннотаций. Она символизирует не только устаревшую любовь к березкам старой царской элиты, но и показушное рвение ее подручных, а также беспочвенность (заостренный ствол без корней), искусственность (крестовина вместо корня) произведений некоторых советских драматургов и изворотливость последних перед лицом критики и общественного мнения. Этот текст достаточно адекватно отражает восприятие березки в советской массовой печати 1920-х – первой половины 1930-х годов. С ней связывались преимущественно отрицательные коннотации.

За 1917–1935 годы запрос в базе ИВИС (East View) выдает всего три десятка упоминаний березки в газете «Правда», то есть в среднем три за два года[454]. Примерно таковы же результаты запросов в других центральных газетах[455]. Спектр ассоциаций, которые вызывал образ березы, несмотря на скупость упоминаний в центральной газете ВКП(б), относительно широк. Березка упоминается как символ бедности, запустения и суровой природы («тощие березки»)[456], как символ весны («кудрявые березки», «кудреватые березки»)[457], как признак анахронизма эмигрантской политики (известный дореволюционный консерватор Марков второй как любитель березок, цветов и раннего утра)[458], а также женской хрупкости и изящества («Тоненькая как березка» балерина)[459] и успешного