Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

В нем образ березы выполняет функцию романтического места памяти о несчастной любви и напоминает сентиментальные романсы XIX века, например «Разбитое сердце» Антона Рубинштейна на стихи немецкого поэта Рудольфа Лёвенштейна, в котором тоже есть образы несчастного юноши и сломанной березки[479].

Параллельно с многоликой, но все же преимущественно негативно или сдержанно изображавшейся в официальном идеологическом дискурсе березой в 1930-е годы существовал уходящий корнями в позднеимперскую эпоху дискурс о родном дереве из национального пейзажа. Во многих городских интеллигентных семьях от «доброго старого времени» остались домашние библиотеки с художественной и научно-популярной литературой, в которых можно было прочитать стихи, рассказы или фенологические очерки о русской природе. В 1930-е годы начал формироваться официальный культурный канон, в который попали и дореволюционные классики литературы и изобразительного искусства[480]. Их юбилеи отмечали, произведения печатали, картины репродуцировали в иллюстрированных журналах. Самое знаменитое включение в культурный канон сопровождалось пышным чествованием в 1937 году столетия гибели Пушкина. Но были и принятия в классики менее демонстративные. Например, в связи с выставкой произведений Левитана в 1938 году и перезахоронением его останков на Новодевичьем кладбище в 1941-м.

Несмотря на гонения на русскую лесоводческую школу, знаменитые «Беседы о русском лесе» Дмитрия Кайгородова, изданные между 1880 и 1911 годами восемь раз, в СССР переиздали и в 1931 году, выпустив, правда, из названия определение «русский». Тем не менее и в этом издании есть любовное описание «нашей северной белоствольной красавицы»[481].

После смерти Есенина официального запрета на публикацию его стихов не последовало. Хотя его имя не появлялось в публичном дискурсе, а за чтение его стихов и за исполнение песен на его стихи в общественном месте можно было нажить неприятности, его произведения продолжали печатать, пусть и небольшими тиражами в десять-пятнадцать тысяч экземпляров[482].

Есенинская традиция воспевания русской природы ослабла и упростилась, но не иссякла. Михаил Эпштейн констатирует, что «после Есенина береза широко вошла в лирический репертуар советских поэтов», приведя в качестве типичного примера стихотворение поэта, прозаика и журналиста Степана Щипачева «Березка», написанное в 1937 году[483]:

Ее к земле сгибает ливень

Почти нагую, а она

Рванется, глянет молчаливо —

И дождь уймется у окна.

И в непроглядный зимний вечер,

В победу веря наперед,

Ее буран берет за плечи,

За руки белые берет.

Но, тонкую, ее ломая,

из силы выбьются… Она,

видать, характером прямая,

кому-то третьему верна[484].

В 1920–1930-е годы были живы и активно творили для детей и юношества писатели с дореволюционной социализацией и эпизодами, мягко говоря, шероховатых отношений с советской властью в прошлом. Так, побывавший по обе стороны фронта Гражданской войны бывший эсер Виталий Бианки[485] в 1928, 1929, 1935 годах опубликовал сборники фенологических рассказов для детей «Лесная газета»[486]. В третьем номере этого сборника, остроумно построенного в форме помесячного периодического издания, под заголовком «Месяц песен и плясок (третий месяц весны)», посвященном времени с 21 мая по 20 июня, есть и рассказ «Кому смех, кому слезы» о весенней березе:

Все в лесу веселятся, а березы плачут.

Под горячими лучами солнца сок быстрее и быстрее течет по всему их белому телу. Через поры коры он выступает наружу.

Люди считают березовый сок полезным и вкусным напитком. Они надрезают кору и собирают его в бутылки.

Деревья, у которых выпустили слишком много сока, засыхают и гибнут, потому что сок у них все равно что у нас – кровь[487].

Писатель, краевед и педагог Михаил Пришвин[488], бывший эсер, критик Ленина и Октябрьской революции, в 1920-х годах переиздавал для детей свои дореволюционные рассказы, а в 1935 году издал сборник «Календарь природы», в котором береза упоминается тридцать пять раз. Его фенологические описания природы имели и литературные достоинства, поскольку Пришвин пользовался программным принципом, сформулированным им в дневниковой записи за 30 апреля 1937 года: «Betula alba и береза такие же разные существа, как суровый мороз и низкая температура»[489]. В «Календаре природы», помимо чисто фенологических описаний, есть и художественные зарисовки. Например, рассказ «Девушка в березах», в котором воспроизводится дореволюционная фольклорная и профессиональная литературная традиция ассоциировать женщину с березой:

На березах только что обозначалась молодая зелень, и леса оказались такими большими, такими девственными. Наш поезд в этих лесах не казался чудовищем, – напротив, поезд мне казался очень хорошим удобством. Я радовался, что могу, сидя у окна, любоваться видом непрерывных светящихся березовых лесов. Перед следующим окном стояла девушка, молодая, но не очень красивая: лоб у нее был немного высок и как-то вдруг слишком по-умному неожиданно, почти под прямым углом, завертывался к темени, и от этого приходило в голову, что эта девушка служила в аптеке. Время от времени она откидывала голову назад и озиралась по вагону, как птица: нет ли ястреба, не следит ли за ней кто-нибудь? Потом опять ныряла в окно.

Мне захотелось посмотреть, какая она там про себя, наедине с зеленой массой берез. Тихонечко я приподнялся и осторожно выглянул в окно. Она смотрела в зеленую массу светящейся молодой березовой зелени и улыбалась туда и шептала что-то, и щеки у нее пылали[490].

В те годы Бианки и Пришвин не входили в советский литературный канон. Однако издание их произведений вопреки дефициту лояльности к правящему режиму свидетельствует, что практика радикального ниспровержения авторов с чуждыми взглядами не была безоговорочной. Отбор культурного багажа производился в 1930-е годы на иных основаниях.

Культурный канон сталинской эпохи формировался из отечественной и зарубежной литературной классики и работ возведенных в статус классиков современных «мастеров слова», художников, композиторов, хореографов. В 1930-е годы сложилась новая концепция социалистической культуры, в монолитном образе которой были соединены профессиональное искусство, фольклор и художественная самодеятельность. Деятели культуры и искусства отныне должны были учиться мастерству у классиков, а правде жизни и вкусу – у народа. На практике это означало, с одной стороны, использование «красивого» и понятного «народу» отечественного и зарубежного культурного наследия, а с другой – эксплуатацию фольклора в качестве сырья для создания новых «народных» произведений. Следствием этой практики были отказ от творческого эксперимента и неизбежное понижение всех слагаемых «триединства» советской культуры[491].

Некоторые художники старой школы, даже если они институционально и политически старательно следовали за крутыми поворотами партийно-государственной «генеральной линии», придерживались традиций, почерпнутых из своей дореволюционной социализации, и, подобно В. Н. Бакшееву, В. К. Бялыницкому-Бируле или С. Ю. Жуковскому[492], продолжали писать и выставлять пейзажи с березками. В 1940 году написал пейзаж «Березовая аллея» Игорь Грабарь. Его описание на портале «Музеи мира» свидетельствует о том, что художник продолжал следовать позднеимперской традиции изображения «теснящего грудь» русского пейзажа[493].

Во второй половине 1930-х годов в республиках СССР и отдельных областях создавались профессиональные народные хоры и ансамбли песни и пляски разных народов, служившие образцами для бесчисленных самодеятельных хоровых и танцевальных коллективов. На городской сцене получили постоянную прописку псевдофольклорные песни и танцы, в том числе русские, якобы достоверно передававшие народные песни и танцы из крестьянской глубинки[494]. До сценической поэтизации березки в танце и песне оставались считаные годы.

⁂

Но вернемся к газете «Правда». За годы войны, казалось бы, мало что изменилось и в дискурсе о «пяди земли», и в репрезентации образов березы. В условиях неопределенности исхода войны до победы в Сталинградской битве заявления о нежелании чужих «пядей земли» стали неактуальны. Впрочем, и до войны первая часть сталинской цитаты в публикациях «Правды» иногда опускалась. В 1941–1942 годах призывы к защите родной земли звучали не только актуально, но и драматично. Так, в статье с программным названием «Пядь родной земли» военный корреспондент «Правды» писатель Борис Горбатов летом 1942 года обращался к военнослужащим:

Русские, украинцы, грузины, узбеки, мы станем на Дону железной стеной ‹…› станем спина к спине, чтоб бить врага вкруговую, чтоб чувствовать жар товарища, и свяжем себя великой, воинской клятвой: ни шагу назад, товарищи! Ни пяди земли врагу! Ни пяди![495]

А один из лозунгов ЦК ВКП(б) по случаю празднования 25-й годовщины Октябрьской революции призывал:

Пехотинцы