Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

Красной Армии! Стойко защищайте каждую пядь родной земли! Уничтожайте живую силу и технику врага! Очищайте советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Да здравствуют советские пехотинцы![496]

В годы войны образ березы встречался в центральных газетах не чаще, чем в предыдущее пятилетие. Упоминаний березки в «Правде» за 1941–1945 годы поисковик East View выдал всего два десятка. Наряду с традиционными темами, с поправкой на военную обстановку, принадлежности северному ландшафту или левитановских просторов, праздников под «зелеными пушистыми березками» и сравнения женщины с березкой[497], возникла обусловленная новыми реалиями траурная тема похорон под березками мирных жителей, погибших от рук оккупантов[498]. В одной из таких публикаций 1942 года рассказывается о молодой женщине, которая до сих пор не сообщила на фронт мужу, что его маленькая дочка Аленушка и мать убиты нацистскими карателями. Береза в рассказе – траурное дерево, вместе со всей природой взывающее к отмщению:

…Шумят березки, орешник… Где-то в дремучих гущинах звенит и звенит зорянка, и Дарье слышится в ее звени:

«Убить!.. Убить!.. Убить!..»

Каждое утро, сварив партизанам похлебку, кашу, Дарья приходит на эту поляну и садится под молоденькой тонкой березкой у левой стороны могильного холма. Тут лежит Аленушка, а справа – бабка Ульяна, мать Максима.

А Максим еще не знает ничего.

В воздухе – сладость лесных цветов, чуть шелестит березка, в истоме замирают над муравой пышноцветные бабочки… И звенит, звенит незримая зорянка:

«Убить!.. Убить!.. Убить!..»[499]

Удивительно, но лишь однажды в годы войны – в процитированной в начале очерка пьесе Симонова «Русские люди» 1942 года – в «Правде» проводится прямое олицетворение Родины с березой[500]. В официальном дискурсе береза и в годы войны не обрела статуса «русского дерева». Может быть, образ березки получил в годы Великой Отечественной войны «постоянную прописку» в российско-советской песенной культуре?

По ряду причин – отсутствию к началу войны жесткого канона фронтовой песни, возможности (пресеченной после войны) экспериментировать, отступая от официальной идеологической линии, пестроте целевой аудитории и цеха создателей песен, включая композиторов старшего поколения, имевших до революции преподавательский и хормейстерский опыт в царской армии, консерваториях и церквях, – военные песни различались большим жанровым разнообразием. Сюзанн Амент, в течение нескольких десятилетий изучавшая историю русско-советской военной песни, утверждает, что,

поскольку военная обстановка требовала объединения усилий всех категорий населения, их запросы и пожелания, как правило, удовлетворялись, даже если это сопровождалось какими-то отклонениями от генеральной линии в стиле, содержании и методах распространения[501].

Одна из важных тенденций в эволюции военной песни в 1941–1945 годах, по мнению Амент, заключалась в смещении идеологического акцента «с прославления КПСС на темы верности, родины, семьи и дружбы»[502]. К тому же участники заседания Пленума Союза композиторов СССР в июне 1943 года официально одобрили русскую народную песню и фольклорный стиль в качестве приоритетных для создания военной песни. Это создавало благоприятную конъюнктуру для поэтизации родной природы. В стихах к песням воспевались, помимо прочего, различные деревья. Среди них встречаются тополя, елки, сосны, осины – и березы. В 1942–1943 годах авторы знаменитой «Катюши» Матвей Блантер и Михаил Исаковский написали одну из самых лиричных и долговечных военных песен «В прифронтовом лесу», начинающуюся строками «С берез, неслышен, невесом, / Слетает желтый лист»[503], которые рефреном звучат и в конце песни. Блантер использовал в качестве музыкальной основы два старых вальса. Тогда же Александр Безыменский написал новые слова к старинному вальсу «Березка». В нем впервые березка рисуется главным русским деревом, перед которым склоняются все другие растения:

Средь сосен суровых, меж темных ракит,

В серебряном платье березка стоит.

Склонились деревья, цветы и кусты

Пред гордым величьем ее красоты.

И нежна, и стройна, и всегда величава она,

Весела, и светла, и земле родной мила.

Чу, шелестит листва густая…

Это она, березка родная,

Милой земле в ответ

Посылает любовь и привет.

Только лишь встретишься с нею,

Сердце забьется сильнее.

Сердце! Ведь всегда с тобою

Образ березки родной![504]

Березка стала героиней не только лирических, но и маршевых песен. В 1944 году В. И. Лебедев-Кумач опубликовал стихотворение «Россия», наиболее удачную музыку к которому сочинил Никита Богословский. Вот слова припева в этой песне, ставшей после войны одним из самых популярных строевых маршей:

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля![505],[506]

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля![507]

Таким образом, законное и убедительное основание для возвеличивания березки в советских шлягерах было заложено военной песней.

⁂

В четвертую годовщину подписания гитлеровской Германией безоговорочной капитуляции в Трептов-парке открылся знаменитый мемориал, посвященный советским военнослужащим, павшим во время штурма Берлина. Советский корреспондент «Правды» детально описал грандиозный комплекс, созданный скульптором Е. В. Вучетичем и архитектором Я. Б. Белопольским. От главной скульптуры воина со спасенной девочкой на руках журналист двигался вниз, к именным и безвестным захоронениям более семи тысяч советских солдат и офицеров. В описании есть примечательная деталь:

Широкие гранитные лестницы ведут от знамен вниз, к могилам павших. Около надгробной плиты, под которой покоится прах четырех Героев Советского Союза, точно часовые, стоят две нежные смоленские березки, напоминая о далекой родине…[508]

Как объяснить разительную перемену в восприятии березы в официальном советском дискурсе? Почему береза, в 1920–1930-е годы вызывавшая многообразные, но все же преимущественно негативные ассоциации, зафиксированные в главной газете советских коммунистов, к концу 1940-х стала символом Родины – столь важным, что молодые березки за сотни километров везут из РСФСР, чтобы посадить на могиле павших героев?

Как мы обнаружили, на протяжении предвоенного десятилетия существовали различные, автономные друг от друга дискурсы. С одной стороны, это зафиксированный в политической риторике и массовой культуре дискурс о необходимости готовиться к неизбежной войне и защищать каждую пядь земли. Этот дискурс готовил перемены в масштабировании Родины, которая стала восприниматься не только как бескрайние просторы, осваиваемые социалистическим строительством, но и как не тронутые индустриализацией родные уголки природы. С другой стороны, существовали дискурсы, в которых образ березы резонировал как с представлениями о дореволюционной крестьянской бедности, так и с картинами зажиточной городской и сельской жизни; как с халтурой, так и с мастерством деятелей литературы и искусства; как с пригодным для свалки истории ханжеским любованием белоствольной рощей царским политиком и советским чиновником, так и с бессмертным искусством «певца русской природы» И. И. Левитана.

Итак, березка встречалась советским гражданам повсеместно – не только за окном городской квартиры и во время вылазки на природу, но и в газетах, книгах, на радио и на сцене. Оставалось собрать все эти дискурсы воедино. Создав малую родину, автономную и содержательно нейтральную пядь земли, ее заполнили березовыми посадками.

По мнению Евгения Добренко, «в 1930-е годы и после войны страна жила в разных культурных хронотопах»[509]. Действительно, исторический контекст, политические задачи, содержание идеологических ориентиров, формы их репрезентации, аудитория, которой адресовались «просветительские» усилия, – все это изменилось радикально. С одной принципиальной оговоркой: эти культурные перемены касались городского населения. Жители деревни, в которой война приняла у коллективизации эстафету экономического и демографического разорения, в первые послевоенные годы решали задачу физического выживания. Им было не до государственных культурно-идеологических проектов.

В отношении же городского пространства многое изменилось. Новым стало вмонтирование победы в Великой Отечественной войне в идеологический репертуар режима. Как подчеркивает Дэвид Бранденбергер,

Советское государство с середины 1940-х годов и до распада в 1991 году стремилось подтвердить свой статус с помощью двух аргументов: наследования тысячелетней истории России и победы в Великой Отечественной войне с фашистской Германией[510].

Победа в войне подтвердила и укрепила найденный до войны образ славной тысячелетней истории страны:

Если официальная линия конца 1930-х годов казалась порой недостаточно революционной и «советской», то добавление мифа о войне придало сталинской идеологии необходимый современный, воинствующий оттенок