Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

Включение победы в войне в идеологический канон повлияло на другие его составляющие, а также на изменение задач и целевой аудитории пропаганды.

Основные направления в изобретении прошлого из 1930-х годов испытали после войны накопительный эффект. Дореволюционные героические исторические события и их участники стали ярче, убедительнее и современнее благодаря очевидной преемственности их побед в новых, современных успехах на полях сражений. Русский народ подтвердил свое место первого среди равных в семье братских народов. «Сталинский ориентализм» (Д. Бранденбергер) – оправдание патернализма русских над «неисторическими» народами – в победе в войне также якобы нашел убедительное оправдание. Российская государственность и культура «становились представителями советской власти в досоветские времена»[512].

Благодаря победе в войне изменялась общая тональность советской пропаганды. Она приобретала триумфальные обертоны:

После десятилетий исторических поражений и турбулентности наступил мир, впервые забрезжил «период счастья», а «гармония» и «бесконфликтность» стали определяющими чертами советской культуры[513].

Победа в войне ставила перед режимом и массовой культурой новую цель в пропаганде социализма:

Новой миссией государства стало продвижение советского социализма как самого прогрессивного общественного строя, успешность которого доказала победа СССР в войне, за пределы отдельно взятой страны[514].

По остроумному замечанию Татьяны Шишковой, холодная война становилась не борьбой систем, а «конкурсом красоты», не соревнованием лагерей, а конкуренцией образов.

В системе координат советской пропаганды менялось представление о Западе. Из его двух традиционных импульсных функций для российской политики – функций образца для подражания и источника внешней угрозы – функция угрозы становилась весомее. Рост ксенофобии и автаркии, желание сделать царскую Россию родиной всех открытий и изобретений, линия на самоизоляцию от Запада, а внутри страны – кампания борьбы с «низкопоклонством» перед ним не отменяли, однако, важную референтную роль Запада. Он переставал быть образцом, на который следовало равняться. Он становился своего рода зеркалом советских побед[515]. Кроме того, Запад должен был стать их восхищенным зрителем. Важным вопросом в конструировании нового образа Запада, «признающего советское превосходство и руководство»[516], стал поиск новых форм «доставки» на Запад достижений советской культуры. Тот факт, что «в конце 1940-х – начале 1950-х годов слова „русский“ и „советский“ стали почти взаимозаменяемыми»[517], имел, видимо, и репрезентативный аспект. Для обитателей Запада все жители СССР были русскими, вне национальной принадлежности, что делало для европейской или американской публики различие между русским и советским несущественным.

Вероятно, можно говорить и о переменах в городских потребителях советской пропаганды и культуры внутри страны. По мнению Бранденбергера и Добренко, успешное освоение городской культуры крестьянскими массами, наводнившими города в 1930-е годы, протекало именно в годы позднего сталинизма[518].

Новая задача состояла в очищении «победоносной» советской идеологии и культуры от всего, что могло воспрепятствовать ее триумфальному шествию по планете:

Главными врагами России и всемирного прогресса были «буржуазный национализм», который теперь означал недостаточное преклонение перед Россией, и «безродный космополитизм», который символизировал отрицание коренизации от слова «укорененность»[519].

Культура подлежала очистке и от «низкопоклонства» перед Западом, и от формалистских экспериментов, и от «упадочнических настроений», и от «грубых искажений» советской действительности, и от «издевательств» над советским человеком.

В годы войны и в послевоенном сталинизме приобрел более ясные контуры механизм селекции культурной продукции, с помощью которого определялись ее соответствие требованиям социалистического реализма и степень их пригодности для приема в культурный канон. Важную роль в формировании соцреалистического канона сыграла Сталинская премия, которая присуждалась с 1941 по 1952 год за конкретные достижения в различных областях науки, техники и культуры[520]. Довоенные стихийные процессы, спонтанные кампании отбора в культурный канон более-менее упорядочились и приобрели институциональную плоть, необходимую для отсечения от советской культуры всего, что могло мешать воспитанию лояльных граждан и дискредитировать образ СССР за рубежом.

Новые задачи и инструменты пропаганды, по мнению Добренко, превращали послевоенную эпоху, вопреки расхожим представлениям о ее мертвенности и неподвижности, в весьма креативную, динамичную и успешную[521]. Наконец, смена прежних целей строить социализм и защищать страну задачей репрезентировать ее великое настоящее имела важный пространственный аспект: «время, некогда выступавшее основой советского мира, утратило свою структурообразующую роль – ключевой послевоенной категорией стала территория»[522]. Опыт войны породил идею святости родной земли и советскую ностальгию по родной земле, отрыв от которой грозит предательством и бесплодием[523].

Изменения исторического контекста, содержания, форм и аудитории советской пропаганды и массовой городской культуры могут, на наш взгляд, приоткрыть завесу над феноменом превращения березы в символ (Советской) России.

⁂

В 1946–1953 годах публикации с прежними темами – березкой как принадлежностью сурового северного ландшафта и инструментом озеленения – встречаются в «Правде» не чаще прежнего[524]. Но есть несколько очевидных новшеств в репрезентации березы. В 35 случаях из 49[525] речь идет о гастролях, успехах и наградах созданного в 1948 году женского ансамбля «Березка». Эта тема достойна специального рассмотрения, и к ней мы обратимся в свой черед[526].

Кроме того, в прессе появился березовый, вернее – берестяной сюжет, позволявший переосмыслить тысячелетнюю историю России, увидеть ее в новом свете, очищенном от «низкопоклонства» перед Западом. Летом 1951 года в Новгороде археологическая экспедиция под руководством профессора А. В. Арциховского открыла берестяные грамоты, написанные горожанами и горожанками в XI–XVI веках. Эти находки, как сообщалось в главной газете СССР,

являются новым источником изучения древнерусской экономики, культуры, быта. Многие письма принадлежат трудовому люду. Они свидетельствуют о высоком уровне культуры и широком распространении грамотности среди населения древней Руси[527],[528].

Отношение к репрезентации березы в публичном пространстве стало более пристрастным. Изображение на панораме современного сибирского шахтерского городка, помимо прочего, «двух чахлых березок» интерпретируется, например, как «грубое искажение подлинного вида города»[529]. Упоминание березки не к месту в легкомысленной песне квалифицируется как халтура:

Н. Сидоренко сочинил песню о девушке-березке. Девушку зовут «Настя, Настя, Настенька моя!» Она водит хоровод, выходит на веселое крылечко, она всем пригожа и добра, и весела.

А березка для чего же?

Чтобы песенка была.

Но это ошибка, заблуждение автора.

Ни березка, ни дубок, ни бузина в огороде не могут укрыть в своей тени, как говорили в старину, «отсутствие всякого присутствия»[530].

В отдельных публикациях возникает образ березы, растущей исключительно в России. В репортаже 1953 года о поездке в Исландию бывший военный корреспондент «Правды» писатель Борис Полевой среди прочего сообщал:

С первого же шага по исландской земле нам, советским людям, привыкшим к лесам, раздольным рекам, необозримым просторам колхозных полей, к огромным пространствам богатейших земель, преображаемых творческой волей социалистического человека, все казалось необычным в этой далекой заокеанской стране, расположенной у Полярного круга. Исландские приморские города с небольшими корявыми березками, ивами, рябинками, которые здесь выращивают с той любовью и тщанием, с какой москвички растят лимоны у себя на подоконниках. Крохотные поля, где каждый метр плодородной почвы с боем вырван у суровой природы. Рыбные сушилки, растянувшиеся на целые километры. Неумолчное ворчание океана у причалов. Непрерывный день. Все это было необычно и казалось таким далеким, далеким[531].

В этой зарисовке родные просторы с несметными природными богатствами противопоставляются тесноте, бедности и искусственности исландского пейзажа.

Русское происхождение березки – и это было принципиально новым в послевоенных публикациях «Правды» – стало связываться с фронтовым опытом. Выше приводилась цитата о посадке смоленских березок на могилах в Трептов-парке. В августе 1947 года вышла рецензия на роман Михаила Бубеннова «Белая береза» – первый российско-советский роман, в котором белоствольное дерево играет роль самого любимого в России[532]. С этим произведением читатель познакомится позже[533]. А годом ранее, к первой годовщине окончания Великой Отечественной войны, в «Правде» опубликовали стихотворение «Росла березка» Степана Щипачева, известного читателю по «Березке» 1937 года:

Ее берёсту гладили лучи.

Под легким ветром листья трепетали.

Сочились под землей ключи,

Тугие корни влагою питали.