Коран в культуре мусульманских народов - Мухаммад Али ат-Тасхири

3. Часть толкователей уверена в том, что коранические пассажи имеют «двойное дно»: они не указывают на вычитываемый смысл – или, указывая на него лишь явно, хранят некие скрытые смыслы. Определенные айаты такие комментаторы предпочитают перекраивать, выделяя в них обособленные однозначные и многозначные отрывки – исторические, мистические и так далее.

В свете этого убеждения они приступают к толкованию айатов – таких как, например, речение Всевышнего, начинающееся со слов «Аллах – нет божества, кроме Него, живого, сущего», – и оканчивающееся словами «кто (ман аллази) заступится (йашфа‘) перед Ним, иначе как с Его позволения?» (2:256). Они делят этот айат и говорят: «кто» должно толковаться здесь как «тот» и «унижение» (зулл); далее, слово «заступится» делится на слова «выздоравливает» (йашфи) и частицу а‘ – на самом деле, повелительную форму глагола, образованного от слова «сознание» (ва‘й) и указывающую на человеческую душу. Получается так, словно текст айата призывает читателя внимательно его прочесть и увидеть следующее: «Кто унизит себя – исцелится от душевных недугов»[221].

Неясно, почему автор этого комментария оставил за пределами своего труда другие фразы айата; наверное, причина его невнимания кроется в том, что отрывки, им раскроенные, так и не обрели в его глазах никакого смысла. По крайней мере, нет иного оправдания подобного рода избирательности в толковании слов целого айата, рассыпающегося на «осмысленные» и «неосмысленные» фрагменты.

К этой разновидности тафсира примыкает и комментарий к речению Всевышнего, приведенного в начале суры «Марйам» («Каф. Ха’. Йа’. ‘Айн. Сад» (19:1). Цепочка передатчиков этого странного предания, приписанного двенадцатому имаму ал-Махди, прерывается – однако, несмотря на это, оно приводится некоторыми комментаторами первых айатов девятнадцатой суры. По их словам, «каф» указывает на Кербелу, «ха’» – на гибель (халак) Мухаммада, ‘Али, Фатимы, ал-Хасана и ал-Хусайна, мир им, «йа’» – на Йазида б. Му‘авийю, «‘айн» – на жажду (‘аташ) ал-Хусайна, а «сад» – на его терпение (сабр). Передают, что пророк Закариййа попросил у Аллаха знания о пяти добрых членах Семьи Пророка, и Аллах ответил на его просьбу. С тех пор всякий раз, как в его присутствии упоминалось имя ал-Хусайна, он плакал и рассказывал его историю, толкуя слова «Каф. Ха’. Йа’. ‘Айн. Сад»[222].

Это при том, что члены Семьи Пророка, мир им, сказали свое слово о «разрозненных буквах» (ал-хуруф ал-мукатта‘а), приведенных в начале нескольких сур. Они объясняли их присутствие в тексте Корана следующим образом: поскольку курайш не поверили в божественное происхождение Священного Писания и объявили его изобретением Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, Всевышний Аллах пожелал явить многобожникам чудесность Своего Корана. Он использовал арабские буквы, знакомые курайшитам, чтобы бросить последним творческий вызов: коль скоро Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует, является таким же человеком, как и другие арабы, курайшиты должны, используя те же буквы и фразы, сочинить нечто, подобное Корану. Об этом суждении членов Семьи Пророка писал имам ал-‘Аскари в своем комментарии к Писанию.

Проблемы, связанные с комментарием к «разрозненным буквам», поднимали и другие ученые-муфассиры, считавшие эти айаты буквенным обозначением чисел, призванных явить читателю число лет жизни Общины Пророка, да благословит его Аллах и приветствует. Согласно Мукатилу б. Сулайману[223], совокупное числовое значение всех коранических «разрозненных букв», без учета повторов, составляет семьсот сорок четыре; следовательно, мусульманской Общине во времена Мукатила оставалось жить в общей сложности лишь семьсот сорок четыре года[224]. Однако – хвала Аллаху Всевышнему! – Община ислама прожила много дольше этого срока.

Если бы эти предания представляли собой достоверную передачу со слов непогрешимого имама, то нам пришлось бы принять их к сведению при вынесении богословского суждения. Но эти предания рассказаны со слов неизвестных людей – а значит, мы не вправе на них опираться в вопросах экзегезы. Подобного рода толкования коранических айатов не учитывают ни прямого смысла последних, ни их иносказания; они открывают перед неискушенными умами ворота мира предположений и домыслов. Да и потом: почему бы «каф» не быть «речью» (калам), «ха’» – «бредом» (хура’), «йа’» – глаголом «рассказывает» (йарви), «‘айн» – «бессловесностью» (‘ийй), «сад» – «софистом» (сафиста’и) – и так далее?

Разве правоверный мусульманин будет рад такому отношению к собственному Закону, связывающему между собой различные сферы его религиозной и обыденной жизни, к Священнейшему Посланию Неба, которое источает потоки знания?

Вне всякого сомнения, Книга Всевышнего Аллаха должна быть ограждена от подобного издевательства.

Думаю, я достаточно подробно описал примеры идеологизированного комментария к Корану – вернее, комментария толкователя к его собственным мыслям. Внимательный читатель «классических» толкований Благородного Корана без труда обнаружит элементы подобных комментариев во множестве изучаемых им трудов.

Второй вид ненаучного тафсира: комментарий к тому, что выходит за пределы предметного поля коранического повествования

Как мы помним, у второй разновидности ненаучного комментария к Корану существует три основных подвида.

А. «Вчитывание» некоторых естественнонаучных – физических, химических, биологических и так далее – теорий в текст некоторых айатов, оправдываемое сомнительным выводом об их формулировках или содержании.

1. Ахмад Ханафи, толковавший сорок пятый айат суры «Сонмы», – то есть речение Всевышнего: «О Пророк, Мы послали тебя свидетелем, благовестителем и увещателем, призывающим к Аллаху с Его дозволения, – и светильником освещающим (муниран)» (33:44–45), – пришел к следующему выводу: настоящий айат указывает на то, что Коран – дело Аллаха Всевышнего, а не Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, как о том говорили курайшиты и другие люди. Все потому, что сравнительный анализ айатов Благородного Корана, использующих «световую» лексику, выявляет разное значение слов дау’ и нур, часто переводимых на другие языке как «свет». Слово дау’ упоминается в связи с источниками света (такими, как, например, солнце), тогда как нур употребляется при указании на светоотражающие объекты (к примеру, на луну). Итак, луна источает нур – а не дау’; солнце дает дау’ – но не нур. Следовательно, полагает Ханафи, Коран, говоря о Пророке как о «освещающем светильнике», имеет в виду его пророческое достоинство. Послание идет не от Пророка, но от Аллаха Всевышнего; Посланник Аллаха – «светильник» (мунир), принимающий свет от другого Источника. Безусловно, приведенное не является прямой цитатой – мы своими словами передали смысл рассуждений исследователя[225].

Толкователи же, объяснявшие смысл этого благородного айата, считали, что Всевышний сравнил свет Послания Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, рассеивающий тьму невежества, с материальным светом светильника. Сам айат никоим образом не