Встречи с Британией - Олег Сергеевич Васильев

изгиба ручья на краю крохотной джерсийской деревушки в несколько домов. Он низок, врос в землю. Вечереет. Топится камин в маленькой комнате. Джеймс Гаррет показывает мне и Френсису старые фотографии:

— Вот он, тот парень, которого мы прятали. Видите, надпись: 11 декабря 1943 года, Чарли. Он жил у нас под этим именем. А настоящее имя его — Гавриил Денисов. А вот вся наша семья — отец, мать, мы с братом и Чарли. Вот я и Чарли сидим на заборе. Вот Чарли и мой брат пилят дрова.

Чарли привели к нам ночью. А накануне пришел молодой коммунист-подпольщик Норман Леброк и сказал, что наша деревушка самая глухая, у нас лучше всего прятать русских пленных, сбежавших из лагеря. Мать с отцом долго совещались, а ночью его привели.

Гавриила полюбила вся семья. Отец называл его сыном. Сначала он носа на улицу не показывал, жил на чердаке, потом он и его друг Федор, который поселился вон там, у нашей соседки Луизы, осмелели, стали выходить. Мама волновалась за Гавриила, как за сына. Он уйдет, а она места себе не находит.

Когда Гавриилу пришлось уйти от нас, мама плакала. А потом все мы встретились в день освобождения.

Хибарка, приютившаяся на самом берегу моря, так близко, что во время шторма морская пена остается у ее глинобитных стен, называется «Мимоза».

— Когда-то мы назвали ее так для красоты, — смеется хозяйка Рут Робсон, — а теперь она вполне отвечает своему названию — так ветха, что боится каждого прикосновения, того гляди развалится.

Мы сидим в тесной комнатке Рут и Лайонела Робсонов. Рут и Лайонел уже очень старые люди, долгие годы они преподавали в школе, но по призванию оба художники: стены увешаны картинами и рисунками.

Разговором завладевает Рут. Сухонькая, с огромными темно-карими глазами, с незатухающей сигаретой во рту, она — вся движение, энергия.

— Я вступила в коммунистическую партию в первый день оккупации, в знак протеста против прихода Гитлера на нашу землю и еще потому, что поняла: вот настало время определиться.

Однажды вечером к нам пришел...

— Норман Леброк! — вырвалось у меня.

— Конечно, кто же еще, и сказал, что нужно спрятать двоих русских в нашем доме. Я не возражала. Хотя более неудобное место, чем наша «Мимоза», трудно себе представить: рядом германская фельджандармерия. Это было главным доводом Лайонела, когда он беспокоился, но я подумала, что нет худа без добра: им и в голову прийти не может, что мы вытворяем под самым их носом.

К нам привели двоих. Один был Михаил Крохин из-под Москвы. Другого звали Алексей (фамилию не запомнила), он был из Крыма, юный, почти мальчик.

Беглецы жили в «Мимозе» долго. Одно время им пришлось уйти — на наш дом косо поглядывали соседи из жандармерии, — потом, когда стало потише, они вернулись к нам.

Было плохо с одеждой, но мы как-то умудрились одеть наших гостей. С едой тоже было плоховато. Я не раз нарушала комендантский час, бегая за провизией для Михаила и Алексея.

— Она вообще у меня отчаянная. Ты им про флаг расскажи, — вставил Лайонел.

— Это было, когда ребята уже ушли от нас. Близилось освобождение. У меня был кусок красной материи и желтая шерсть. Я вышила серп и молот, прикрепила флаг к палке и вывесила его над «Мимозой» в день, когда гитлеровцы объявили о капитуляции. Представляете удивление и злобу обитателей жандармерии, когда они увидели, что у них под боком жили красные.

В длинном списке имен тех, кто, рискуя жизнью, спасал пленных советских людей, имена: Клавдия Дмитриева и Августа Меткаф-Дмитриева.

Судьбой заброшенные на Джерси за несколько десятилетий до второй мировой войны, две уже очень пожилые сестры — Клавдия и Августа, не скрывая волнения, вспоминают былое:

— Ни на минуту не сомневались в том, как должны поступить, когда Норман Леброк предложил нам спрятать русского. Но, правду говоря, было очень страшно. В особенности Августе, — рассказывает Клавдия. — Мне-то рисковать было нечем, кроме собственной жизни, а у сестры было четверо маленьких детей, совсем еще крошек. Ведь если бы мы попались, никто бы не пощадил ни нас, ни малышей. Понимая это, мы ясно понимали и другое: сейчас настал момент, может быть, главный, ради чего нам дана жизнь, — быть полезным другим людям. Чувство, что в помощи нуждаются соотечественники, которым в нашем доме будет легче и понятнее, чем в других домах, особенно согревало нас и еще — это понятно лишь тому, кто испытал тоску по Родине, — сознание, что в доме будет человек оттуда, который еще год назад ходил по мирной нашей родной земле.

Молодой русский прожил у нас в доме около двух месяцев. Но однажды все чуть не кончилось бедой: нагрянуло гестапо, нашлись «добрые люди», сообщили. Начался обыск. Мы все были на волоске от гибели. Буквально чудом Августе удалось отвлечь внимание гестаповцев, и наш опекаемый выскользнул на улицу.

— Помощь беглецам, конечно, великое дело, — обратился я к Френсису, — но ведь наверняка было еще что-то.

Френсис улыбнулся:

— С этим вопросом надо идти к Норману Леброку.

Вновь это имя. Слыша его из многих уст, я все же боялся, что Нормана Леброка уже нет в живых. Когда сказал об этом Френсису, он расхохотался:

— Норман еще какой живой! Он теперь член нашего парламента.

И вот перед нами огромного роста человек с ослепительной улыбкой, спокойным, уверенным взглядом. Норман Леброк словно специально создан, чтобы быть на виду, пользоваться общим авторитетом.

По профессии он рабочий-каменщик. Старый член коммунистической партии. Старый? На вид ему лет под пятьдесят, на поверку оказалось немногим более пятидесяти, значит, в те годы, когда он руководил операцией по переброске пленников, он был совсем юношей.

— О себе мне просто нечего сказать, ничего в моей жизни интересного нет, — без всякой рисовки говорит Леброк, — вот что касается борьбы антифашистских сил на острове в те дни — это вопрос правильный и чрезвычайно интересный. Дело в том, что тогда нам, коммунистам Джерси, стало известно, что среди немецких солдат настроения далеко не единодушно верноподданнические. Один из них, Пауль Мюльбах, стал открыто говорить многим нашим товарищам о своем желании объединиться с антифашистскими силами. Но как узнать — не провокация ли это? Ведь если провокация, не только наши головы слетят — мы поставим под удар и жителей, и многих пленников, связанных с нами. Все же мы