«Руководство скептика по Вселенной»: Как отличить реальность от вымысла в мире, который тонет в фальши. - Steven Novella

ее упрощения. Мы склонны фокусироваться на крайней левой цифре, чтобы быстро оценить порядок числа. В целом это неплохое правило, но им легко злоупотребить, используя необычные, но намеренно сконструированные цены, заканчивающиеся на девятки.

Еще один пример — предвзятость ведущей руки, которая отлично иллюстрирует, как часто мы принимаем решения на неосознанном уровне. Когда в рамках исследования участникам предлагали два равноценных варианта (то есть не было никаких объективных причин предпочесть один другому), правши чаще выбирали вариант справа, а левши — вариант слева. (Если же у правши была травмирована правая рука, выбор смещался к левому варианту.)

В этом может отражаться глубокий аспект нашего мышления, называемый воплощенным познанием. Мы склонны понимать мир через физические взаимосвязи, которые затем переносим на более абстрактное мышление. Например, мы говорим, что начальник стоит «выше» вас по иерархии. Физически он не находится выше вас, но мы используем эту пространственную аналогию. Аргумент называют «слабым» или «сильным», а если он совсем плох, мы говорим, что он «хромает». Вы можете быть «слепы» к реальности и «глухи» к заботам окружающих. Теория может быть «красивой», а идея — «большой». Мы используем физические понятия для описания — а следовательно, и для осмысления — абстрактных концепций, не имеющих физического воплощения.

Еще одно важное и повсеместное искажение — это эффект фрейминга. Наше восприятие чего-либо может кардинально измениться просто из-за того, как именно нам преподносят информацию. Например, что, если врач скажет вам, что смертность при проведении процедуры составляет 10 процентов? А что, если он скажет, что выживаемость составляет 90 процентов? Очевидно, что суть одна и та же, но люди реагируют на эти формулировки совершенно по-разному. Гораздо больше людей выберут процедуру с 90-процентной выживаемостью, чем ту, которую преподнесли через 10-процентную смертность.

Другой пример — опрос, показавший, что «62 процента людей не согласились с тем, чтобы разрешить «публичное осуждение демократии», но лишь 46 процентов согласились с тем, что правильно будет «запретить публичное осуждение демократии»». И в том, и в другом случае результат один и тот же.

Отчасти эта разница объясняется тем, как мы относимся к риску. Люди склонны избегать риска, когда речь идет о положительных исходах, и идти на риск, когда сталкиваются с негативными последствиями. Мы не любим упускать выгоду, поэтому выбираем гарантированный вариант — предпочтем гарантированные 100 долларов 50-процентному шансу получить 200 долларов. Однако мы готовы пойти на гораздо больший риск, чтобы избежать негативного исхода. Именно поэтому неизлечимо больные пациенты идут на огромный риск, соглашаясь на причудливые и сомнительные методы лечения.

С ошибками в оценке риска связана и ошибка игрока. Если подбросить правильную монету, и пять раз подряд выпадет орел, большинство людей решит, что в следующий раз обязательно должна выпасть решка. Это искажение заключается в вере в то, что прошлые события влияют на будущие, даже если между ними нет причинно-следственной связи. Поскольку каждый бросок монеты независим, совершенно неважно, что происходило ранее. Шанс того, что снова выпадет орел, по-прежнему равен 50 процентам. Казино обожают это заблуждение, ведь оно внушает людям иллюзию, будто они могут предсказать следующий бросок костей или то, какой сектор выпадет на рулетке. «Должно выпасть красное, так что ставим всё!»

Наше мышление также искажается под влиянием базовой психологии, потакающей нашим эмоциональным потребностям. Нам необходимо чувствовать себя частью группы, где нас любят и принимают. Отсюда возникает внутригрупповое искажение: мы предвзяты в пользу собственной группы и оцениваем «своих» гораздо более благосклонно, чем «чужих». Точно так же мы невероятно предвзяты по отношению к самим себе. Мы всегда трактуем любые сомнения в свою пользу и истолковываем собственные поступки в максимально выгодном свете.

Мы также стремимся минимизировать когнитивный диссонанс — то неприятное чувство, которое мы обсуждали в главе 9 и которое возникает, когда факты противоречат друг другу или нашим желаниям. Стоит нам купить какую-то вещь, как наша оценка ее качества тут же возрастает. Мы пытаемся оправдать покупку перед самими собой. Более того, если нам предлагают на выбор несколько вариантов, а потом выясняется, что вариант номер один недоступен, мы, скорее всего, перешагнем через вариант номер два и выберем номер три. Это лишено всякого смысла, но почему люди так поступают? Вероятно, потому, что нам уже пришлось отвергнуть второй вариант в пользу первого. Сделав выбор, мы должны оправдать его, занизив ценность второго варианта. В результате номер два теперь кажется нам хуже номера три, который мы в итоге и предпочитаем. (Безумие, правда? Глупые людишки.)

Кроме того, мы склонны полагать, будто окружающие думают так же, как и мы, — это явление называется искажением проекции. Именно так мы представляем и понимаем то, о чем, скорее всего, думают другие люди. Мы склонны использовать собственный разум как шаблон для прогнозирования чужих мыслей и поступков. Поэтому, если нас что-то беспокоит, мы предполагаем, что это беспокоит и остальных. Это тесно связано с эффектом ложного консенсуса. Мы склонны считать, что наше мнение разделяет большинство.

На одной дружеской встрече мой дальний родственник был потрясен, узнав, что мой друг — республиканец. Родственник сам посмеялся над собой, осознав, что просто априори считал каждого встречного демократом, как и он сам. В его представлении республиканцы не были теми реальными людьми, с которыми можно запросто столкнуться на вечеринке.

Эффект послезнания — штука довольно коварная. Стоит нам узнать исход ситуации, как это знание окрашивает нашу интерпретацию того, что и почему произошло. Мы склонны думать, что случившееся было неизбежным, предрешенным судьбой, даже если все висело на волоске. Вспомните, как в новостях освещают любые недавние президентские выборы. Как только становится известно, какой кандидат победил, эксперты тут же с радостью объясняют, почему этот результат был очевиден, а у проигравшего кандидата не было ни единого шанса.

Наше понимание эволюции тоже страдает от эффекта послезнания. Как часто вам приходилось слышать, что динозавры были обречены на вымирание из-за какого-то изъяна или слабости? А млекопитающим явно было суждено править миром. Помните фильм «Ледниковый период»? Птица додо была изображена там безнадежно беззащитной, глупой и даже склонной к суициду. Сам факт ее вымирания, по-видимому, считается достаточным тому доказательством. Эффект послезнания похож на рассуждения по принципу «после этого — значит вследствие этого»: как только мы узнаем результат, мы становимся мастерами в придумывании аргументов, чтобы его «объяснить».

Пожалуй, величайшее из всех когнитивных искажений — это предвзятость подтверждения. Оно настолько значимо, что мы посвятили ему отдельную главу (вы ведь понимаете, насколько это серьезно, верно?).

Эвристики

Эвристики представляют собой разновидность когнитивных искажений, однако они служат