Старообрядцы Урала. Невьянская башня, казачья кругосветка и демон Самора - Елена Данилко

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Ванькова, Красновишерский р-н, Пермский край)

В старообрядческих сочинениях и документах соборов разного времени содержатся дискуссии о возможности использования паспортов (прежде всего, у странников), денег, разных официальных бумаг. Предметы с изображением символов государства — гонителя старой веры — старообрядцы изначально воспринимали как воплощение антихристовой печати, о которой говорилось в пророчествах.

Особым смыслом могли наделяться и разные инициативы, исходившие от государства. Этнограф Д. К. Зеленин в начале ХХ в. отмечал, что некоторые уральские старообрядцы избегали делать прививки от оспы, считая остающиеся шрамики «антихристовой печатью». Из-за «боязни Антихриста» большинство жителей с. Усень-Ивановское Белебеевского уезда Уфимской губернии отказалось дать согласие (поставить подпись) на устроение винной торговли — при этом против самой продажи вина усеньчане не возражали[139].

О подобном отношении к подписям в официальных документах сохранилось множество архивных свидетельств. Его отголоски прослеживаются и в современной фольклорной традиции. Но более актуальны рассказы, обосновывающие греховность сегодняшних явлений — маркировки товаров (штрихкоды, QR-коды) или голографических знаков на документах.

Ряд мотивов эсхатологических легенд связан с изменениями человеческих взаимоотношений, которые заметны уже сейчас. Накануне конца света общество представляет собой аномалию, хаос — в нем все перевернуто, превращено, «все наоборот».

В последние времена все предметы, явления, качества переходят в противоположности: мокрое становится сухим (высыхают реки), женское приобретает черты мужского (женщины носят брюки и стригут волосы), свое превращается в чужое (родственники ненавидят друг друга). Общественный порядок рушится, социальные различия стираются. Люди становятся жертвами дьявольских козней.

Одновременно развивается идея ответственности людей за деградацию общества и бесчисленные бедствия, которые постигнут человеческий род перед концом света и послужат наказанием за грехи. Закономерным завершением всеобщей розни и вражды станет страшная война, которая приведет к голоду и мору. Популярен раскрывающий масштабы опустошений мотив о семи городах: «Из-за войн людей останется мало: из семи град будут собираться в один град».

Интересно: «Пройдет война с востока на запад, между собой. Один убьет сто, а сто — тысячу. Земля не даст плода, траву съест саранча. Голод будет, дети и родители будут есть друг друга».

(Полевой дневник антрополога; записано в г. Усть-Катаве, Челябинская обл.)

«Дед нам читал, что придет время, все от мала до велика будут грамотные, ученые, а ум от Господа Бога отъемлем будет, будут мыслить как младенцы».

(Полевой дневник антрополога; записано в с. Емаши, Белокатайский р-н, Республика Башкортостан)

Еще одной приметой конца света является измеренность всего сущего накануне Судного дня. Мотив, очевидно, развился из идеи об истечении меры (числа), лежащей в основе мира. Хаос противопоставлен рациональному — он переходит в свою противоположность.

Интересно: «Старики говорили, перед тем как конец, вся земля до клочка измерена будет, вся переписана».

«Весовой хлеб будете есть. Лес до деревца будет смерян. Сейчас все расписано».

(Полевой дневник антрополога; записано в х. Курт-Елга, Кугарчинский р-н, Республика Башкортостан)

Устные описания последнего дня у поповцев и беспоповцев в целом схожи и повторяют сценарий из библейских пророчеств. Главной характеристикой конца света является внезапность, неожиданность: события разворачиваются стремительно, с необычной быстротой («В одно мгновение загорится земля и небо, со стороны Иерусалима появится огненный крест»); природные стихии резко активизируются — поднимается сильный ветер, гремит гром («Солнце померкнет, затрубят трубы»).

Огонь является причиной разрушений и одновременно символической границей: по одну сторону огненной реки оказываются грешники, по другую — праведники, число которых незначительно («Из тысячи мужчин один спасется, а женщин — из тьмы одна»). Источником для описания мучений грешников часто служат рисунки из Лицевого Апокалипсиса.

Легенда о Беловодье

С эсхатологическим восприятием мира, в частности с идеей «побега из антихристова царства», в определенной мере связаны и утопические легенды. Их происхождение и всевозможные формы хорошо изучены. Исследователь славянских культур К. В. Чистов (1919–2007) классифицировал их и как один из типов выделил легенды «о далеких землях». Сюда относится и популярная среди уральских старообрядцев легенда о Беловодье[140].

Сочинение «Путешественник, сиречь маршрут в Опоньское царство», известное с конца XVIII в. во множестве списков, приписывают Марку Топозерскому (иноку Топозерской обители в Архангельской губернии). Он как «самовидец» описал «земное царство» с совершенным общественным строем («В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает») и всяческим изобилием («У них злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много»)[141].

Самым привлекательным для старообрядцев в этой легендарной стране было не злато-серебро, а сохранение там истинного священства, избежавшего никоновских ересей («Имеют патриарха православного антиохийского постановления и четыре митрополита. А российских до сорока церквей тоже имеют митрополита и епископов асирского поставления»[142])[143].

Вера в существование Беловодья подталкивала старообрядцев к активным поискам. Преследуя иррациональные цели, путешественники отправлялись в далекие земли, что, однако, приносило вполне реальные результаты и способствовало освоению пустующих пространств в Сибири. Часть ищущих счастья оседала в необжитых еще местах, часть устремлялась дальше. Граница легендарной страны при этом отодвигалась, как горизонт, куда-то в неведомое «Опоньское царство».

Анализируя разные редакции «Путешественника…» и сравнивая их с архивными документами, исследователи обнаружили, что фантастической является только вторая часть маршрута, а вот поселения, описанные до долины р. Бухтармы (например, «деревня Умоменска» — Уймонская, Верх-Уймон), существовали, и там в кельях действительно жили иноки Паисий и Иосиф. Проведенное в 1838 г. следствие выявило, что это крестьяне Оренбургской губернии, родные братья Иван и Прокопий Гудковы. Из Оренбургской, Пермской, Уфимской губерний были и многие другие крестьяне, влившиеся в поток переселенцев[144].

Епископ Беловодский Аркадий

Идея поисков истинного священства на востоке особенно занимала старообрядцев часовенного согласия и не раз становилась предметом острейших дискуссий на соборах во второй половине ХIX в. Прежде всего это было связано с отношением часовенных к новообразовавшейся Белокриницкой иерархии и сомнениями в ее правильности.

Но было и еще одно обстоятельство. В 1874 г. в уральских краях появился некий Аркадий, уверявший, что он прибыл из самого Беловодья, где тамошний патриарх возвел его в сан архиепископа всея Руси и Сибири. В миру «архиепископа Аркадия» звали Антон Савельевич Пикульский (1834–1903).

Материалы следственных дел (целых три ареста), собственные показания и письма, свидетельства последователей и оппонентов образуют удивительный авантюрный роман, в котором вымысел неотделим от реальных фактов, а фантастические сюжеты о страданиях и чудесах заимствованы из агиографической литературы: «Жизнь его чудна, как у древних святых, постник и воздержник»[145].

В процессе народной канонизации образ Аркадия оброс любопытными деталями. По словам