Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

этого церковного органа определялось им самим по соглашению с главнокомандующим всеми вооруженными силами на Юге России. Чаще всего ВВЦУ размещалось вблизи от Ставки главнокомандования. Епископ Вениамин участие в Ставропольском Соборе не принимал, так как должен был замещать владыку Димитрия в Крыму. Он вспоминал: «Таврический архиепископ Димитрий, как член Южно-Русского Синода, жил в Новочеркасске Донской области. Я, как его викарный, заменял его по управлению в Симферополе». Раз владыка Вениамин и сам выезжал в Новочеркасск, чтобы участвовать в церковном суде над епископом Агапитом (Вишневским), который после захвата Киева петлюровцами уклонился в раскол и возглавил самочинный «Синод Украинской Православной Автокефальной Церкви». И даже запретил поминовение за богослужением патриарха Тихона и митрополита Киевского Антония (Храповицкого). Суд постановил сослать епископа Агапита в Георгиевский монастырь Таврической епархии. Здесь он принес покаяние и впоследствии вернулся к управлению Екатеринославской епархией. Но затем вновь уклонился в обновленческий раскол.

С продвижением фронта Высшее церковное управление переместилось в Крым и обосновалось в Севастополе. В Херсонесском монастыре, где располагалась резиденция епископа Вениамина, проходила большая часть всех богослужений. Бывало, что на них присутствовали представители делегаций из различных государств. В Севастополе также сосредоточилось большое количество духовенства и религиозных деятелей, которые покинули территории, занятые большевиками. Губернский город Симферополь стал фактически периферией Крыма, тогда как в прибрежных городах, и в особенности в Севастополе, была сконцентрирована вся военно-политическая жизнь полуострова. Переезд в Севастополь Временного высшего церковного управления Юга России подтверждал стратегическое значение этого города. В связи с этим фигура местного епископа в епархии становилась если не центральной, то весьма значимой. Однако этого совершенно не учитывало высшее командование Добровольческой армии.

Епископу Вениамину из разных мест сообщили о злодеяниях белых. Он вспоминал, как после освобождения Крыма «белые стали жестоко расправляться с противниками». 22 августа 1919 года владыка направил Деникину особое письмо, в котором приводил большое количество свидетельств о творимых жестокостях. В частности, он писал: «Добр[овольческая] армия пошла в значительной части по пути разгула: аресты, расстрелы по деревням, нещадные реквизиции, неразборчивая месть имевшим хоть какое-нибудь отношение к большевизму и проч[ее]; все это сделало то, что многие, а именно в деревнях, снова отшатываются от Добр[овольческой] армии и таким образом в тылу ее накопляется горючий материал…» В своем письме он сообщал, что в Малда Голозерка силой сгоняли народ на молебен по случаю освобождения от большевиков, а затем гнали в волостное правление и по спискам вызывали большевиков. «А так как те в большинстве убежали, — продолжал он, — то ищут родственников их (братьев, отцов) и секут шомполами… Молебен с шомполами!!! Невероятная дичь в большевистском жанре». В другом селе, по его словам, расстреляли председателя приходского совета, который при большевиках был записан в председатели большевистского совета. Несмотря на просьбы местного священника пощадить хоть одну христианскую жизнь, обвиняемого убили. Более того, после исполнения приговора над несчастным еще и продолжали измываться. «Особенно отличается какая-то женщина в солдатском костюме, — пишет владыка, — которая самолично рубит уже убитого палками председателя и куски тела бросает в огонь». «Вырывают трупы убитых красноармейцев, разбрасывают кресты и иконки над могилами и жгут трупы», — продолжал он со слов.

Как архипастырь, владыка призывал главнокомандующего к милости. «Я не против наказаний, даже и решительных, где они необходимы, — пояснял он. — Я знаю, что многие из оставшихся большевиков неспособны исправиться, но нужно знать меру. А ее не было! Я обращался и лично, и письменно к ген[ералам] Добровольскому и Шиллингу; они сочувствовали, обещали; но, видимо, трудно удержать от военного младших наказаний». «Описал все точно, — вспоминал позже об этом владыка. — Но ни малейшего ответа не получил, а я архиерей!.. Что же говоришь о маленьких людях?!» Деникин не хотел прислушиваться к епископу Вениамину. И, видимо, остановить своих подчиненных он также не мог. Это вызывало недоумение. «Голос наш дальше храмовых проповедей не слышался, — сетовал владыка. — Да и все движение добровольцев было, как говорилось, патриотическим, а не религиозным. Церковь, архиереи, попы, службы, молебны — все это было для белых лишь частью прошлой истории России, прошлого, старого быта, неизжитой традиции и знаком антибольшевизма, протестом против безбожного интернационализма». Но по своим действиям, методам они зачастую походили на большевиков. Не случайно он вспоминает эпизод с кающимся белым офицером из старообрядцев, который со слезами признавался в том, что они такие же большевики: «Только они — красные большевики, а мы — белые большевики!» «Я тогда еще верил в Белое движение и что-то утешительное стал говорить ему, — пишет владыка, — но мои слова не запали ему в душу». Нужно было как-то спасать положение. «"Белое" оказывалось не везде и не у всех чистым, на это движение легло уже много пятен. Можно ли еще их отмыть? — задавался вопросом владыка. — Генерал Врангель попытается это сделать…»

В октябре 1919 года епископ Вениамин совершил поездку по Южному берегу Крыма. Он хотел оживить церковную жизнь, сделать так, чтобы голос Церкви был слышен и в белых рядах. Вероятнее всего, к этому моменту относится описываемый им в воспоминаниях эпизод с просмотром кинокартины с девизом воспитанников российских кадетских корпусов — «Жизнь Родине, честь никому». Эту картину владыке в Ялте показал сам автор, оставшийся нам неизвестным. В ней изображалась борьба белых против красных на примере одного юноши, примкнувшего к добровольческому движению. Почти все время, по словам владыки, он плакал в темноте и уже окончательно решил, что грешно и стыдно сидеть в тылу и нужно принимать самому участие в белом движении. «Всякому понятно, что я встал на сторону белых, а не красных, — писал он. — Все белое было мне знакомым, своим прошлым, а главное — религиозным».

Он вспоминал, как на Поместном Соборе соборне радовались так называемому Корниловскому движению и молча печалились, когда дело кончилось провалом; как втайне сочувствовал подпольному набору добровольцев, пробиравшихся на Дон к генералу Алексееву, и переживал, что стоит в стороне от этих героев. Совесть все больше начинала его беспокоить: почему он мирно сидит в тылу, а не борется вместе со своим народом против безбожников.

Тогда же, в Ялте, под председательством владыки Вениамина состоялось общее собрание местных церковно-приходских советов. Оно признало, что в сложившихся условиях духовенство не может быть аполитично и должно поддерживать силу Добровольческой армии. Это объяснялось тем, что борьба с большевизмом воспринималась не только как политическая, но и как религиозная. Большевики враждебно относились к Церкви. А народ, по искреннему мнению владыки, оставался религиозным. Собрание в Ялте постановило торжественно отметить 2 ноября годовщину со дня создания Добровольческой армии и провести по этому