Единственная для офицера - Женя Громова

И что делать с этими её слезами?

Нас этому в академии не учили.

Поэтому я просто порол чушь, крепко удерживая её в объятиях:

— Да всё хорошо. Всё хорошо. Я удивлён. Ты меня… ты меня просто нокаутировала в очередной раз, Лисичка. Просто в ноль, понимаешь?

Но Алису колотило так, будто у неё был легкий контузионный синдром.

Чего она вообще со мной постоянно ревёт?

Уткнулась носом в мое плечо, вцепилась в форму пальцами и беззвучно выла.

Я медленно гладил её по спине, чувствуя каждую выпирающую лопатку, и пытался дышать хотя бы через раз.

— Ну тихо… Тихо, Лиса. Всё, приехали. Дома ты.

— Не дома, — прохрипела она мне в ключицу, размазывая сырость по форме. — Дома это в пятиэтажке.

Я коротко выдохнул сквозь зубы и сжал её в объяьиях сильнее, буквально впрессовывая её в себя, чтобы забыла о всяких там пятиэтажках.

— Восемь лет, Лиса… Это же пиздец какой-то. Как ты вообще выжила?

Я вроде как возмущался, удивлялся, а сам… бляяяять.

Да у меня в грудине будто кто-то сорвал чеку!

Глухая, какая-то первобытная, страшная нежность проснулась.

И триумф.

Сумасшедший, чистый мужской такой тестостероновый триумф, от которого хотелось заорать во всю глотку.

Мой мозг прямо сейчас с хрустом сводил дебет с кредитом, уничтожая старые отчеты. Этот её мифический “лучший в мире муж” только что был стерт из базы данных к ебеням.

Да у неё никого не было!

Никого!

Эта сумасшедшая девчонка все восемь лет, пока я выжигал себе душу на контрактах, принадлежала только мне одному.

Моя

МОЯ.

Да я же у неё первый был.

Первый и последний.

— Хватит сырость разводить, — я аккуратно, но настойчиво отстранил её от себя.

Заглянул в лицо — господи, смотреть больно.

Нос красный, глаза на мокром месте.

Я большими пальцами бесцеремонно вытер мокрые дорожки на её щеках.

— Лицо уже опухло. Давай, застёгивайся до конца.

Она шмыгнула носом.

— Рассказывай, как так получилось. Ты же не в монастыре жила всё это время.

Алиса подняла на меня свои покрасневшие, огромные глаза. В них все еще стояли слезы.

— Ну сначала беременность.

— Беременные секса не хотят?

Она посмотрела на меня большими глазами.

— Хотят. Очень. Но страшно было за бэбика.

Бэбик.

Представил её с животиком.

Как красиво а.

Надо будет фотки попросить, вдруг есть.

А лучше… второго сделать и вживую посмотреть.

— А потом родила… и страшно стало, — продолжала она тихо.

— Так страшно же уже было.

— Тогда стало страшно по-другому.

— А потом?

— А потом Громов придумался… И стало как-то полегче. Да и… ну.

Щёки у неё приобрели густой алый оттенок.

— Давай мне тут в обморок не хлопнись, я могу не пережить столько потрясений за день, — сказал я, а у самого внутри всё ходило ходуном.

Я смотрел на эту краску на её щеках и с трудом удерживал себя на месте.

Придумался.

Сказочница хренова.

Нагородила баррикад из несуществующих мужиков, заставила меня зубами скрипеть от ревности, а теперь сидит, обхватив себя руками, и выдает порциями правду, от которой у меня крышу сносит.

Восемь лет одиночества. Настоящего, глухого. Не потому, что не звали — я же вижу, какая она, мужики на таких женщин шеи сворачивают. Она просто закрылась от всех.

Алиса шмыгнула носом, уставившись на наши руки. Моя ладонь полностью закрывала её запястье.

— У меня от твоих откровений уже предохранители плавятся, — выдохнул я.

Аккуратно, но крепко взял её за плечи и поднял с дивана. На ноги она встала неуверенно, покачнулась, и мне пришлось на секунду прижать её к своему боку, фиксируя талию.

Мелкая. Чистая. Моя до последнего вздоха, пусть сама этого еще до конца не поняла.

— Всё, программа максимум на сегодня выполнена. Идёшь отдыхать. Наверх. Вторая дверь направо — там на сегодня твоя комната.

Я посмотрел на неё сверху вниз, на её припухшие от моих поцелуев губы, на эту застегнутую под горло рубашку, и почувствовал, как в паху снова начинает давить тяжелый, глухой жар.

— А я пойду во двор, — отрезал я, — Снег чистить, пока руки не отвалятся.

Алиса отрицательно мотнула головой

— Есть другой вариант, Алис. Я тебя избавляю от одежды и…

— Иди чисти снег, я здесь побуду, — быстро перебила она. — Мне надо Папе позвонить, узнать, как Даня. И…

— И отдохнуть тебе надо. Обещай, что отдохнёшь?

Она смотрела на меня хлопала глазами.

— Ну либо я тебя отдохну. Так отдохну…

— Я сама.

Я дождался, пока её тонкая фигурка скроется на ступенях лестницы, и только тогда позволил себе шумно, с матом выдохнуть.

Развернувшись, я быстрыми шагами пошел в прихожую. Сдернул с крючка куртку, натянул тяжелые ботинки и толкнул стальную дверь.

На крыльце я остановился, посмотрел на лопату, стоявшую у стены, и жестко усмехнулся.

Снег полетел в стороны белыми веерами. Мышцы приятно потянуло, выбивая из башки лишнюю дурь.

Восемь лет молчала, тянула сына одна, придумала несуществующего мужа, носила кольцо на безымянном пальце и говорила всем что он военный и в разъездах.

Я.

Я был этим мужем. Который в разъездах.

Который не появляется.

Только я об этом не знал.

Я поднял голову. Небо было чёрным и чистым — мороз выбил облака, и звёзд было столько, сколько бывает только за городом или на точке, далеко от любого света.

Я смотрел на них и думал, что мне теперь есть куда возвращаться.

И это было страшнее любого задания.

Потому что там я знал правила.

А здесь — не знал ничего.

Не знал, как быть мужем, не умел быть отцом.

Не умел не пугать, не умел ждать, не умел в мирную жизнь, где нельзя просто взять и продавить.

Я херачил снег, методично очищая дорожку к воротам.

Один бросок.

Второй.

Третий.

Минут через двадцать я поймал себя на том, что спина под курткой уже взмокла, а дыхание с хрипом вырывается изо рта клубами.

Остановился, уперся руками в черенок и поднял голову, глядя на светящееся окно второго этажа.

Там, за тонкой занавеской, был её силуэт. Алиса стояла у стекла, завернувшись в какую-то большую домашнюю кофту, и смотрела вниз.

Я встретился с ней взглядом

Расстояние было приличным, но я готов был поклясться, что вижу, как она снова кусает свою нижнюю