Сопля - Гектор Шульц

Рядом мирно спал Чарли, сжимая рукой отвисшую сиську Нинки. Похрапывал Поп, ругалась во сне Сися. А я скрипела зубами каждый раз, когда пыталась повернуться. И тихонько постанывала, если становилось слишком уж больно. Полегчало только под утро, когда удалось забыться на пару часов коротким, тревожным сном.

Хотелось бы, конечно, поваляться хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя, но была одна проблема, которую решать предстояло самостоятельно. Голод. Чарли и его компашка покормили меня только раз, а потом Поп, помявшись, сказал, что надо бы и мне что-то в общак внести. Когда я гневно спросила его, почему Тюбик кантовался в школе целую неделю, пока болел, Поп смущенно покраснел и промолчал. Промолчали и остальные, кто слышал наш разговор, и от этого было противнее всего. Тюбик был своим, а я, видимо, этого статуса еще не достигла.

- Ты пойми, Сопля, - попытался объясниться Поп. – Всем нам сейчас тяжко. Сися вон пустая приходит. Говорит, что почти ничего не подают.

- Ага, - кивнула я, вспомнив, как Сися тайком бегала на третий этаж, где была ее нычка. Наверняка такие же нычки были у каждого в компашке Чарли. Но делились они своими накоплениями с остальными крайне неохотно. – Ладно. В центр сгоняю вечером. В переходе между проспектом и Щукинским универом постою.

- Это правильно, - просиял Поп. Должно быть его подослал ко мне Чарли. Сам Чарли на проповеди время предпочитал не тратить. А Поп это дело любил, говорил долго и обстоятельно, постепенно склоняя человека к той мысли, которую хотел вложить. Но я это все прекрасно понимала, поэтому слова Попа пропустила мимо ушей, поняв, что из нынешней ситуации предстоит выкручиваться самостоятельно. Поэтому быстро оделась и, морщась от боли, поплелась к выходу из школы.

Понятно, что ни в какой центр я в итоге не поехала и просто отправилась погулять. Деньги у меня были, поэтому отойдя на достаточное расстояние от школы, я принялась искать местечко, где можно поесть.

На самом деле такое место было, и знали о нем все компашки бездомных. Покосившийся киоск с облупившейся вывеской «Продукты» принадлежал суровой тетке, которую звали Клава. Тетю Клаву знал каждый бомж с Окурка и каждый беспризорник, потому что тетя Клава торговала из покосившегося киоска не только паленой водкой, но и вкусными жареными пирожками. Наметанным глазом тетя Клава сразу считывала, кто стоит перед ней, и лишь после этого озвучивала цену. С нас она брала копейки, хотя под одиноким заветревшимся пирожком на прилавке стояла конкретная цена. Тетя Клава понимала, что у таких, как я, денег водится не сильно много и великодушно отпускала нехитрый товар за полцены, а то и за бесплатно. Сися как-то хвасталась, что частенько забегает к тете Клаве, чтобы просто поныть и получить халявный пирожок с горячим чаем. Но я не собиралась ныть. Просто хотела поесть и побыть в одиночестве.

- Так, так, - прогудела тетя Клава, высунувшись из окошка. – Давно тебя не было видно, малая.

- Привет, теть Клав, - улыбнулась я, подходя поближе. – Как торговля?

- А хули ей, - меланхолично ответила продавщица. – Идет потихоньку. Ты чи долг занести пришла?

- Ага, - кивнула я, вытаскивая из кармана деньги и кладя их на щербатое блюдечко. Красная, поросшая жестким, колючим волосом рука тети Клавы моментально сгребла деньги и в голосе продавщицы послышалось тепло.

- Пирожки будешь? – спросила она. – Час назад, как пожарила.

- Буду. И чай еще.

- Сей момент, малая. Смотри… есть пирожки с яблоком, с рисом, с картошкой…

- С картошкой, теть Клав. Три штуки.

- Кудряво живешь, малая, - рассмеялась тетя Клава. – Ща усе будет. Падай на стул пока.

- Спасибо.

Усевшись на кривую табуретку рядом с киоском, я вздохнула и посмотрела на небо. По нему лениво ползли тяжелые облака, и в воздухе чувствовался запах дождя. Но мне было плевать. И на дождь, и на холод. На душе и так было пусто и тоскливо. Тетя Клава тоже это почувствовала и собственноручно вынесла мне три пышущих паром пирожка на голубой тарелке и пластиковый стаканчик с горячим чаем, после чего уселась рядом и внимательно на меня посмотрела.

- Мужик твой тебя так разукрасил? – в лоб спросила она.

- Нет, теть Клав. Залетные это, - криво улыбнулась я. Продавщица понимающе вздохнула.

- Что за город, а? Не люди, а звери по улицам ходют. Руку протянешь, тут же укусят. Зубы таким выбивать надо, да некому.

- Все так, - пробубнила я с набитым ртом.

- Мой тоже руки распускал, - мрачно продолжила тетя Клава. – Пока я их ему не сломала. Ты, малая, науку одну запомни. Ежели мужик руку на тебя поднял, так каждый раз поднимать будет. Терпи, не терпи, все одно.

- А вы правда своему мужу руку сломали?

- Руки, - хрипло рассмеялась продавщица. – А потом пепельницей по башке огрела. Хороший был удар. На десять лет потянул.

- Вы его… – ахнула я. Тетя Клава прищурилась и кивнула.

- А куда деваться было, малая. Не я его, так он меня. Жисть такая, что вон оно как бывает, - ответила она и кивнула на тарелку с пирожками. – Ты кушай, кушай. Остынет же…

Но еда встала поперек горла. Я поблагодарила тетю Клаву, замотала оставшийся пирожок в обрывок газеты и спрятала в карман куртки. Затем, допив остатки чая, попрощалась и пошла дальше по улице, размышляя о том, что услышала.

Это тетя Клава сильная. Она смогла за себя постоять, пусть и сломала себе жизнь. А я мелкая, сопливая трусиха, которая позволила себя выебать и избить. Даже обратку дать не попыталась. От этого было больнее всего. Я промолчала тогда, в детдоме, промолчала и во второй раз.

- И снова промолчу, - пробормотала я, идя по улице и огибая редких прохожих. Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с брезгливостью, но я полностью растворилась в себе и их взгляды меня никак не задевали. – Я же терпила. И чмо. За меня даже заступиться некому.

- Шалава, - рыкнула на меня какая-то бабка, когда я, задумавшись, в нее врезалась.

- Простите, пожалуйста.

- Чеши отседова, - отмахнулась та. – Правильно Бог тебя погнул.

- Наверное, - согласилась я и пошла дальше, спиной чувствуя злобный взгляд старухи.

Люди не любят таких, как я. Любят красивых и сытых.