Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

узкоколейкой? Сейчас там подморозило, проехать на самосвале стало проще простого. Затащим вас туда поглубже, мешки на голову накинем — и под лёд. А на дворе, напомню, уже ноябрь месяц. До следующей весны, пока снег не сойдёт и торф не забродит, вас вообще никто не кинется искать. Спишут как без вести пропавших. А знаешь почему? Да потому что вы на хрен никому не нужны. Тупое быдло, возомнившее себя королями района! Понял меня, баклан?

Костыль от этих слов аж икнул и побледнел так, что стал похож на привидение. Рябой затрясся. Из его разбитой губы тоненькой струйкой потекла кровь. И тут он потёк, как неопытная школьница.

— Пацаны… землячки, ну вы чего, вы чего⁈ — слезно, срываясь на бабий фальцет, запричитал Рябой, пытаясь отползти назад и упираясь спиной в полусгнившие доски голубятни. — Ну попутали мы малость, перестарались, не спорю! Мы вашего товарища больше и пальцем не тронем, обещаю! И Светку… Светлану, конечно же, стороной обходить будем, век воли не видать! Не надо карьеров, пацаны! Христа ради, отпустите, у меня маманя болеет, одна она долго без меня не протянет!

— Да мы так… просто пошутить хотели, пообщаться! — шмыгая носом и размазывая грязь по лицу, взмолился Костыль. — Зуб даю, мы в этот квартал вообще больше ни ногой! Вы только не делайте ничего! Прошу!

Шпана, державшая всю округу в страхе, сейчас колотилась от ужаса у наших ног. Похоже, мой блеф с торфяными карьерами сработал на сто процентов. Вот что значит помнить про лихие девяностые! А ведь там арсенал был куда богаче: и утюг на живот, и паяльник на задницу! Впрочем, на дворе начало семидесятых, и о таких «эффективных» приёмах окружающие вряд ли догадывались.

Я присел на корточки прямо перед трясущимся Рябым и легонько похлопал его по щеке ножкой от табурета. Холодное дерево заставило его вздрогнуть.

— Маманя, говоришь, больная? — тихо, с вкрадчивой жестокостью протянул я. — О матери раньше надо было думать, Борис, когда вы всей своей кодлой на моего приятеля напали. А у него тоже есть мама, и она за него переживает. Не так ли? Почему же ты о ней не подумал в тот момент? А? Впрочем, не отвечай — всё равно тебе крышка.

Рябой что-то невнятно промычал — и сразу стало ясно: возразить ему нечего. Он ещё попытался выдавить какие-то оправдания, но слова выходили жалкими и неубедительными.

— Ну вот видишь? — продолжил я, нарочно нагнетая атмосферу. — Тебе и сказать-то нечего. Да и дружкам твоим тоже. А это что значит?

— Что значит? — переспросил Костыль, будто цепляясь за любую возможность хоть как-то отложить расправу над ними.

— А значит это то, что поздно пить боржоми, когда печень отказала. Парни, снимайте с них ремни — вяжите этой швали руки за спиной. Серёга, дуй на угол к проспекту, лови первый попутный бортовой. Скажешь водителю: «От Михалыча с автобазы» — он поймёт.

Рябой, услышав имя какого-то Михалыча (я его, само собой, только что придумал, чтобы нагнать на этих недоносков ещё больше жути), и сообразив, что вязать их начнут прямо сейчас, окончательно сорвался с катушек. Страх перерос в животную ярость загнанной в угол крысы.

— Ах ты, сука комсомольская!.. — истошно взвыл он.

Резко рванувшись вперёд, хулиган попытался боднуть меня головой в лицо и сбить с ног, рассчитывая прорваться сквозь кольцо пацанов. Но не тут-то было. Почему-то я предвидел такую ситуацию и поэтому сразу ушёл чуть в сторону и успел даже поставить ему подножку.

Однако он не упал, а лишь на мгновение оступился и дёрнулся вперёд, но Колька Соколов среагировал ещё быстрее. Как-никак, чемпион области — у него рефлексы были заточены на упреждение любого выпада. Пацан даже руки из карманов вытащить не подумал: просто шагнул в сторону, уклоняясь от летящей на него туши Рябого, и коротко, но от всей души, врезал ему по яйцам.

Борька Рябой только взвизгнул по-бабьи и повалился обратно на снег, больше не помышляя о сопротивлении.

Колька спокойно отошёл в сторону и брезгливо вытер ботинок о штанину одного из хулиганов. На поверженного главаря шайки было жалко смотреть: он скулил, как побитая собака, и катался по земле, держась за причинное место.

— Вот тебе урок на будущее, баклан, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс малец. — Никогда не приставай к людям: за их спиной могут стоять те, кто сильнее и умнее тебя. Усёк? А теперь сиди тихо и не отсвечивай, дыши равномерно пока живой.

Рябой только слабо замычал в ответ, окончательно признавая своё поражение.

— Ладно, не о чем с ними разговаривать. Вяжите эту падаль, парни, да на карьер их отвезём, — бросил я жёстко.

Пацаны тут же вытащили ремни из штанов хулиганов и принялись вязать им руки. Я обернулся и, незаметно подмигнув Серёге-десантнику, громко скомандовал:

— Давай, дружище, сбегай побыстрее на дорогу за грузовиком. Нам ещё грузить их, а потом топить на карьере, да так, чтобы всё было шито-крыто.

Десантник сразу сообразил, что я импровизирую. Скрыв ухмылку от шпаны, он развернулся и зашагал прочь, делая вид, что направляется к дороге.

Тут у Костыля началась настоящая истерика.

— Рябой, сука, это всё из-за тебя! — дурным голосом завопил он, дёргаясь в путах. — Я тебе сто раз говорил: не хрен гадить в своём районе! А ты что? «Да мы тут сила, всех нагнём, если понадобится»… Ну что, нагнул, мудила⁈

— Да заткнись ты, тварь, — промычал из грязи Рябой, отплёвываясь кровью. — Без тебя тошно. Кто ты такой, чтобы мне указывать, паскуда?

В этот момент остальные двое подельников тоже начали наперебой материться и выговаривать своему лидеру свои претензии, а в моей голове мгновенно созрела мысль.

— Петь, постой, — остановил я товарища. — Не вяжи пока Костыля. Я с ним ещё минутку хочу потрещать.

Петька кивнул и оставил хулигана в покое, но замер рядом, чутко присматривая, чтобы тот не вздумал дать дёру.

— Короче, Костыль, — начал я, глядя сверху вниз на валяющегося на земле хулигана. — Жить хочешь?

Вопрос был простой и лаконичный.

— Конечно! — закивал тот, поспешно садясь на задницу и потирая замёрзшие руки.

— Вижу, ты очень сильно недоволен Рябым, — ухмыльнулся я, специально говоря погромче, чтобы остальные двое подельников тоже слышали моё предложение. — Готов его прямо тут отмудохать, так сказать, за всё хорошее?

— А то! — скривив разбитые губы, пробурчал Костыль. — Я этой падле сколько раз твердил: ну вышли мы на дело в другой район, хлопнули по башке подвыпившего мужичка, вытряхнули карманы — и всё, дело в шляпе! Никто нас никогда не срисует. А этому