Остывший пепел прорастает цветами вишни - Александр Петрович Нетылев

— Я пойду с вами. Но если кто-то из вас посмеет прикоснуться ко мне, я сломаю ему руку и пойду дальше с остальными.

Она ушла, а Вэйан все смотрел ей вслед. Он не мог заставить себя пойти вслед за ней. Не потому что она не желала его видеть, а потому что он сам не мог заставить себя показаться ей на глаза. Так и смотрел он туда, где давно уж скрылся силуэт девушки.

Затем переводил взгляд на маленький серебряный слиток, что издевательски сунули ему в руку и что, казалось, жег кожу раскаленным клеймом.

Плата за то, что он предал Аосянь.

Серебро в руках казалось раскаленным. Хотелось отбросить его, как ядовитую тварь, впивавшуюся в его плоть.

Но даже на это не мог Цзянь Вэйан решиться.

Как не мог он взять деревянную трость, что заменяла ему клинок, и встать бок о бок с той, кого совсем недавно звал сестрой. Вместе против всего мира, — как часто восхищался он этими словами, когда был ребенком?

Что осталось от того мальчишки, что мечтал быть героем?

Если бы юный ученик заклинателя Цзянь Вэйан посмотрел сейчас на него, разве не отвернулся бы он в отвращении? Разве смог бы он тогда представить, что станет таким?

Без чести.

Без храбрости.

Без собственного имени.

С одним лишь куском серебра в руке, что стал ценой предательства.

— Инь Аосянь, — прошептал он, — Прости меня…

Но она его не слышала. А если бы и услышала, то вряд ли бы простила.

Он сам бы себя не простил.

Следуя за слугами госпожи Фенфанг, Аосянь ожидала, что «Аромат Лилии» окажется неприметным мрачным домом где-нибудь в бедных кварталах, куда ходят в глубокой тайне, поминутно оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил и не уличил.

Реальность оказалась совсем иной. Госпожа Фенфанг не прятала свое заведение, напротив, она стремилась привлечь к нему внимание. Высокое и просторное здание отличалось на фоне соседей регулярно обновляемой росписью в нежно-розовых тонах. Красные бумажные фонари горели над широкими трехстворчатыми дверями, и даже с улицы можно было услышать звуки музыки и пьяный смех.

Пройдя внутрь вслед за головорезами, Аосянь оказалась в просторном зале. В центре его танцевали под звуки флейты шесть девушек, чьи тела были едва прикрыты алой летящей тканью. По бокам располагались столики с едой и напитками; и хоть и была Аосянь уверена, что посещение подобных заведений — удел наиболее низких и жалких из мужчин, но многие из посетителей были богато одеты и явно занимали немалое положение в обществе.

Увивавшиеся вокруг них девушки выглядели умытыми, ухоженными и в основном казались симпатичнее, чем обычные горожанки на улицах. Носили они яркие и красивые платья, что радовали бы привыкший к цветочной пестрости глаз Феи-Бабочки…

Если бы не знала она, что скрывалось за всем этим.

Контраст между яркостью формы и мерзостью содержания вызывал у неё отвращение даже большее, чем если бы те же дела творились в изгаженной клоаке.

От сальных взглядов, которые бросали на него посетители, хотелось поскорее помыться. Внутри все клокотало от злости, казалось, еще немного, и злость эта вырвется на свободу волной разрушения, не различающей правых и виноватых.

Эта мысль слегка отрезвила. Нельзя. Даже будь у нее её духовные силы, устраивать резню в мире смертных — это не то, как должно поступать небожителю. Между легким путем и достойным всегда выбирай достойный.

Как бы ни было тяжело.

Как бы ни было страшно.

Когда Аосянь провели в заднюю комнату, скрывавшуюся за алыми занавесками, то в первый момент показалось ей, что предстала она перед демоном. Мертвенно-бледная темноволосая женщина с ярко-алыми губами и хищным взглядом темных глаз могла показаться соблазнительной кому-то из клиентов, но Аосянь видела в ней исключительно угрозу.

И лишь со второго взгляда становилось понятно, что подобный облик госпоже Фенфанг придала не демоническая ци, а всего лишь насыщенный, тяжеловесный макияж.

Макияж — и властная бесцеремонность жестов.

— Ну-ка, посмотрим, — пробормотала она, протягивая руку и беря Аосянь за подбородок.

Повернув лицо девушки сначала одной стороной, потом другой, она оглядела изящные скулы и удовлетворенно поцокала языком. Затем, оттянув пальцами веки, заглянула ей в глаза.

— Надо же! И вправду фиолетовые! Многим из падких на экзотику это понравится. Только не выпучивай их, когда целуешься: новенькие часто думают, что это выглядит мило и невинно, но на самом деле они при этом выглядят как рыбы.

И прежде чем Аосянь сообразила, что на это ответить, госпожа Фенфанг отдала новый приказ:

— Разденьте её!

Когда с неё сняли одежды, Аосянь не стала прикрываться или иным способом демонстрировать свое смущение. Гордо и прямо стояла она под похотливыми взглядами головорезов и оценивающим — хозяйки дома удовольствий.

— Хороша, — признала та, — Ты очень удачное приобретение, милочка.

Сдержав вспышку гнева, Бог Войны сказала:

— Я могу танцевать. Могу играть на цине. Я хороша и в том, и в другом. Но я не стану ложиться под мужчин только потому что у них есть деньги.

В ответ на это госпожа Фенфанг язвительно засмеялась:

— Ты так говоришь, как будто считаешь, что у тебя есть выбор. По-моему, ты до сих пор не поняла своего положения, милочка. Тебя продали. Тебя продали и купили. Теперь ты принадлежишь мне, принадлежишь этому дому. А в этом доме над всеми правилами превалирует одно. Ты делаешь то, что приносит мне деньги. Ты даешь клиентам то, что они хотят, чтобы они оставались довольны и платили мне за тебя. Если серебро льется рекой, ты живешь припеваючи. Если же мне придется терпеть из-за тебя убытки… не вини меня за жестокость.

Фея-Бабочка постаралась не выдать, как рухнуло куда-то в пятки её сердце от правдивости этих слов. Продали. Её продали. Её купили. Как вещь.

Как вещь.

— Сколько задолжал вам заклинатель Цзянь? — спросила она.

Госпожа Фенфанг удивленно моргнула:

— Тебе это интересно? После всего, что случилось, тебя все еще волнует этот человек? Ты или святая, или просто влюбленная дурочка.

— Я не влюблена в заклинателя Цзянь, — ответила девушка, — И он не волнует меня. Однако я здесь только из-за долга перед ним — и его долга перед вами. Когда я верну вам его долг, вы оставите его в покое. Тогда мой долг перед ним будет уплачен, и я уйду.

— Ты думаешь, я позволю тебе уйти? — рассмеялась хозяйка дома удовольствий, — Упущу ту, что оказалась так хороша, что принесла более полутысячи таэлей серебра? Мне впору считать это