Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

жизни политическое лицо, на которое многие ориентируются, то тут ассоциация с мавзолеем очень сильная. И погоны тоже сочетаются с идеальными примерами, поскольку погоны – часть формы. И этим они еще сочетаются с ментами. И последняя строка соотносится с предпоследней строкой второго куплета.

Ю. Д.: Причем в основе этого соотнесения лежит чисто лексический повтор глагола. И там, и там это глагол «ширится».

К. П.: Только в первом куплете «ширится всемирный обезумевший фронт», тогда как в последнем «ширится растет психоделическая армия». Армия – это тоже милитаристский образ, как и фронт. Но армия здесь психоделическая, хотя и фронт тоже обезумевший.

Ю. Д.: Я думаю, что для того времени «психоделический» и «обезумевшая» могут быть рассмотрены как контекстуальные синонимы. Разумеется, очень серьезно отличающиеся оттенками, но в целом психоделия и сумасшествие соотносимы друг с другом. Чтобы уйти от опостылевшего нормального мира в мир ненормальный, то есть обезуметь, нужно было прибегнуть к каким-то психоделическим средствам. Но что бросается в глаза в четвертом завершающем куплете: здесь впервые за всю песню появляется эксплицированный субъект. Он эксплицирован глаголом первого лица единственного числа «вижу».

К. П.: Настоящего времени.

Ю. Д.: Конечно. Оно может быть настоящее продолженное и настоящее одномоментное. Кроме того, глагол этот поставлен в сильную позицию, в финал. После него только еще припев будет, два повторяющихся стиха, но это, действительно, уже сильная позиция. И появление субъекта лишь в конце позволяет нам уже только ретроспективно говорить о том, какова же его функция. Мы, конечно же, не говорим о том, что субъект тождественен автору, нет. Но, тем не менее, субъект – это тот, кому принадлежит речь. Все, что и до этого происходило, принадлежит субъекту, но тут вдруг в конце он обозначил свою позицию. И так неожиданно получилось, что эта позиция наблюдателя. Хотя до этого мы рассматривали его как составную часть процесса. А теперь вдруг понимаем, что это некто, который смотрит на все со стороны. Впрочем, глагол «вижу» не является отрицанием того, что может быть и не со стороны. Может быть, он видит весь этот процесс изнутри. Участвует в нем и видит то, что видит в последней строчке куплета «ширится растет психоделическая армия». Оба варианта развития событий возможны. Главное здесь все-таки то, что мы, наконец, получили эксплицированную точку зрения, указывающую на носителя речи и на его положение относительно происходящего. Вот тут, учитывая попытку реконструировать авторскую позицию, нельзя не сказать об игрушках.

К. П.: Игрушки – это образы, в ассоциативном плане связанные с детством.

Ю. Д.: Это вообще в культуре?

К. П.: Да.

Ю. Д.: Мы, например, прекрасно с детства помним цикл «Игрушки» Агнии Барто. В литературе и до Агнии Барто писали про игрушки. Это были и стихи, и проза. Игрушка всегда являлась важной составной частью нашей культуры. У Летова же к игрушке совершенно особый подход.

К. П.: В творчестве Летова игрушки встречаются не так уж и часто. Например, в песне «Оптимизм» образ игрушки связан с темой смерти: «У него есть игрушка – он скоро умрет». Здесь игрушка – показатель трагизма и финала, это может быть что-то типа куклы вуду. Мы видим негативную характеристику, хотя игрушка обычно ассоциируется с образом детства, с чем-то счастливым. А у Летова этот положительный образ становится отрицательным. В «Амнезии»: «Сломаны игрушки, дети наигрались». Тут вроде бы есть связь с мотивом детства, но с другой стороны, игрушки сломаны. Это печальное событие. Да и дети уже наигрались, и чинить их никто не будет. Здесь игрушки – что-то такое недолговременное, проходящее. А в песне «Кайф или больше» вообще игрушки взорваны. Прослеживается мотив разрушения, как и со сломанными игрушками, и мотив смерти. В «Оптимизме» «он скоро умрет», а здесь «игрушки взорваны». Возможно, не только одни игрушки. Они могут быть взорваны с жилищем или с хозяином.

Ю. Д.: При этом сама идея сломанной игрушки – это не открытие Егора Летова. Мы вспомнили Агнию Барто, в цикле «Игрушки» все игрушки повреждены. Например, мишке оторвали лапу, зайку бросила хозяйка, бычок вот-вот должен упасть… Мы видим, что сама идея сломанной игрушки – это образ каким-то образом разломанного детства. Таким образом, игрушки, традиционно являющиеся в общепринятой современной культуре (я не имею в виду кукол вуду или еще что-то подобное) знаком детства, счастья и всего прочего, здесь вдруг оказываются знаком уничтожения, разлома и прочих подобных вещей. Это опять-таки инверсия по отношению к привычному миру. У Агнии Барто тоже инверсия. Она показала в детских стихах, как детский мир может быть разрушен. Ребенку нужно самому восстанавливать этот мир, нужно игрушки не только ломать, но и чинить. Возможно, ему потом придется делать это всю жизнь. Но игрушка – еще и мотив игры по отношению к жизни. Как известно, «что наша жизнь – игра». И мы опять видим, что все вот это, что происходит в жизни – это игра, не более. Что-то не настоящее, не подлинное, то, во что превращается человек, становясь этими расходными материалами. И получается, что вообще весь мир этой песни – это мир какой-то очень неподлинный, фальшивый. Я имею в виду перечисления, которые в первом, третьем и четвертом куплетах. Но то, что происходит во втором куплете способно, наверное, мир переформатировать. И припев тогда – это не просто констатация, а такой вот способ переформатирования мира. Или лозунг, который констатирует состояние мира и одновременно призывает его переделать. Для этого существует прекрасное оружие – винтовка. Причем винтовка не сотворит праздник, она уже сама по себе есть праздник. Таким образом, у нас все закольцевалось: мир должен быть переделан, потому что этот мир права на существование не заслуживает. Но это не значит, что вот сейчас мы с вами дали окончательное и бесповоротное толкование этого текста. Мы понимаем, что этот текст Летова, как и многие другие, как и почти все его тексты, предполагает множество разнообразных, часто противоречащих друг другу трактовок. Иначе бы художественный мир Летова не был бы художественным миром Летова. Но, как мне кажется, одну из таких концепций, нам удалось понять.

К. П.: Я могу привести еще несколько примеров про людские массы. Это относится к духовной смерти человека и общества. А еще есть «пустые разговоры», которые ближе по смыслу к «тифозным баракам черепных коробок». Когда коробочка пуста, то и разговоры пустые. И вот еще мотив духовной смерти. Более раннее стихотворение «Из всех углов они стоят…» «Их лики строги и печальны, // глаза безумны и пусты,