Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

и перехода из одного состояния в другое порой сопряжено с образами, которые я бы назвала «растительными». Например, «все мы растем вовнутрь земли». Намного позже – «вырванные корни прорастают в небо». И здесь тоже эта травка как метафора жизни, причем следующей за телесным существованием – я буду к этому возвращаться. Вообще это цитата из Кафки, из «Процесса». Вот источник дословно: «Больше уж мне мои силы не понадобятся, нужно хоть сейчас напрячь их вовсю, подумал К., и ему вспомнилось, как мухи отдираются от липкой бумаги и при этом отрывают себе ножки». Этот кафкианский герой, он освобождается от процесса при помощи смерти, мы помним, чем оканчивается повествование. И то же самое происходит с летовским героем. Летов ведь вообще не раз обращается к экзистенциалистам: у него есть и «Тошнота», и «искусство быть посторонним». Помимо этого, в свое время мне попалась цитата из Чуковского, очень хорошая, где он говорил об освобождении от мещанского быта, от обывательства, и о том, что этот процесс схож с отрыванием мухи от бумаги. Эта цитата, скорее всего, случайно перекликается с песней. Тем не менее, если мы говорим о контексте, то она тоже очень интересна. По поводу конкретно телесности в художественном пространстве Летова, если говорить о категориях авторского сознания, то важнейшей мне всегда представлялась категория смерти. Она главенствует в его художественном пространстве, и ей подчинены как бы подкатегории – семейности, логичности, гражданственности. Религия, как ни странно, тоже относится к этому. И в особенности стоит выделить категорию физиологичности, потому что тексты Летова очень физиологичны. Не нужно даже приводить примеров, я думаю, это очевидно. И вот складывается такая парадоксальная, на первый взгляд, ситуация, когда герой, существуя телесно, не существует внутренне, пуст внутри. «В пустоте да не в обиде», – это опять-таки перевернутая поговорка, которая показывает пустоту, наполняющую героя в его телесном бытии. Либо тело, либо дух. У Летова всегда так. И для того, чтобы эту пустоту в себе уничтожить, чтобы ее в себе чем-то наполнить, чтобы освободиться, нужно покинуть свою плоть. Мы видим, что муха не умирает, она остается. Потому что летовский герой всегда остается после телесного умирания. Его сознание не умирает, оно продолжает жить. Остается память. Может, она замыкается на себе: «Память моя, память, расскажи о том…» – бесконечное повторение, когда герой гоняет по кругу то, что с ним произошло. Но муха, тем не менее, остается существовать, только существовать в другом качестве.

Ю. Д.: Я бы, наверное, тогда добавил в этой же связи, что травка, шевелящаяся в левой стороне груди, это еще и, возможно, и отсылка к самому, наверное, известному в мировой культуре мотиву травы. Я имею в виду книгу Уолта Уитмена «Листья травы», и экспликацию этого мотива в связи с тем, что трава там понимается именно как то, что остается после физической смерти человека. То, что вырастает из земли. Непосредственно в переводе Чуковского, уже упомянутого, это звучит как «не зря вырастает она из человеческих ртов». И далее: «Я завещаю себя грязной земле, пусть я вырасту моей любимой травой, Если снова захочешь увидеть меня, ищи меня у себя под подошвами». Так, по крайней мере, герой Уитмена представляет жизнь после смерти.

А. Н.: В тексте «Все совсем не то» есть строчка: «Цветочною пыльцою пропитались телогрейки и погоны раз и навсегда». Погоны – это армия, которая для Летова всегда смерть. И вот мертвое покрывает цветочная пыльца. Тот же мотив.

Ю. Д.: И травка там, где должно быть сердце – мы понимаем, что левая сторона – это, естественно, указание на сердце. Тогда травка это, наверное, та самая будущая жизнь. Жизнь, которая уже вне тела. И вот тогда мы возвращаемся к этой явно знаковой, маркированной присутствием субъекта фразе: я буду жить долго. Получается, что я буду жить долго только тогда, когда прекращу свое физическое существование.

А. Н.: И это присутствует не только в данном тексте. Это общее место для, на мой взгляд, практически всех текстов Летова. У него всегда герой, покидая плоть, начинает эту настоящую жизнь в своем идеальном мире. В том числе и на этом альбоме присутствует то же самое.

Ю. Д.: Наверное, на этом альбоме – в особенности. Потому что все-таки – и мы об этом не раз говорили – «Прыг-скок», конечно, переломный альбом.

А. Н.: Я бы даже дилогию рассматривала. Оба альбома, которые «Егор и опизденевшие» выпустили. Потому что если мы обратимся ко второму альбому – «Сто лет одиночества» – там, допустим, «Следы на снегу». Мы видим те же самые мотивы! И иллюзорности, и несуществования: «Я не оставляю следов на свежем снегу». Это очень сильные переклички, то есть два альбому образуют цельный текст.

Ю. Д.: Да, как обычно и бывает в поэтических циклах, когда при помощи многих стихотворений, складывающихся в некую систему, воплощается, как было замечено в свое время Игорем Владимировичем Фоменко, система взглядов в системе произведений. Конечно, поэту-лирику одного стихотворения недостаточно, чтобы воплотить какую-то большую концепцию. Но и большой текст он создать не в состоянии, потому что это все равно будет какая-то одна грань. Ему очень важно многогранный мир воплощать в системе стихотворений. В данном случае, конечно, в системе песен, и это еще раз подтверждает, в общем-то, давнюю идею о том, что альбом в музыкальной культуре, в частности, в рок-культуре, это аналог лирического цикла со всеми его особенностями. Но если возвращаться все-таки к заглавной цитате, как в этой связи интерпретировать вот фразу: «Иваново детство – дело прошлое»?

А. Н.: Тут нужно обратиться к образу войны в творчестве Летова, потому что он встречается там много где: и на более ранних альбомах, и на альбоме «Прыг-скок», и, конечно, в «Ивановом детстве» тоже. Война в художественном пространстве Летова бесконечна. Она идет всегда. Она может быть представлена социальной борьбой, в более поздних текстах она может быть представлена борьбой героя со всем миром – герой находится в противостоянии всему сущему, в стремлении к миру своему, идеальному. Опять же, есть текст «У войны неженское лицо» – это цитата, и война раскрывается с неожиданной стороны. Война – дело прошлое. Она всегда дело прошлое: остается в памяти героя, в его сознании, которое зацикливается на этой войне. Глагол специально употребляется в прошедшем времени: «шел» веселый год войны, и тут нужно сразу обратить внимание на то, почему этот год «веселый».

Ю. Д.: Да, потому что заглавие фильма, к которому отсылает здесь Летов – «Шел четвертый год войны». Это вполне