Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

понятная фраза. Даже безо всяких комментариев ясно, о какой войне речь, потому что «четвертый» здесь со всей очевидностью указывает на то, что это война, которая длилась четыре года. И почему же все-таки здесь прошедшее время?

А. Н.: Если говорить о концепте веселья, то связка, которая характеризует этот концепт – «весело и страшно». У Летова всегда, где весело, там страшно. Смерть – это всегда игровой момент: «Я стрельну себе в висок – потечет веселый сок». «Холода, тревоги, праздники войны», – кстати, очень перекликающая строка.

Ю. Д.: И тоже содержащая цитату из известной советской послевоенной песни «Дороги».

А. Н.: Да. И при этом – «праздники войны». То есть, концепт веселья всегда появляется там, где происходит упоминание смерти. Вот такая совокупность: смерть, война, смех. У Летова эти понятия не скажу, что нерасторжимы, но находятся очень близко друг к другу.

Ю. Д.: И восходят они, по-видимому, к тому известному мотиву, который сам Летов интерпретировал в «Гражданской обороне» – я имею в виду заглавие рассказа Леонида Андреева «Красный смех».

А. Н.: Я еще здесь обратила бы внимание на манеру исполнения, что касается «Иванова детства». Потому что исполнение очень экспрессивное, и я бы его даже охарактеризовала как восторженное. Потому что очень бодрая музыка и веселый голос. «Музыкант Селиванов удавился шарфом, никто не знал, что так будет смешно», – вот это всегда очень близко друг к другу существующие вещи.

Ю. Д.: И не раз уже замечено, в том числе и вами, Анна Сергеевна, что у Летова не только слова вступают в противоречие друг с другом, но «спорят» также музыкальный и вербальный субтексты. Субтекст вербальный может быть каким-то страшным, а музыкальный – веселым или, например, ироничным. Это укладывается в замечательную формулу, придуманную, конечно, не Летовым и даже не Черным Лукичом, который использовал до Егора формулу «весело и страшно». Конечно, она встречалась и прежде в художественной литературе. Не будем конкретизировать, но интересно, что именно у Летова она становится концепцией жизни, концепцией существования человека в мире. Почему? Потому что жизнь – это одновременно и то, и другое: и весело, и страшно. И то, что может показаться вызовом, эпатажем: «Шел веселый год войны», – это что значит, что война – это весело? Или, может, наоборот, что у войны есть годы невеселые и есть веселые, и в этот раз шел веселый? Но это один из тех оксюморонов Летова, которые транслируют оксюморонное состояние мира. Поэтому, конечно, «веселый» год войны. И во многом мы видим в этих экспликациях чужого слова не отсылки к конкретным источникам, по большей части. Конечно, очень любопытно, интересно сопоставить поэтику Тарковского и поэтику Летова через цитацию названия фильма, или сопоставить художественный фильм «Шел четвертый год войны» с художественным миром Летова, или сопоставить мир фильмов Куросавы с миром Летова. Но все-таки здесь сам механизм цитирования по большей части отсылает не столько ко всем этим текстам-предшественникам, сколько к ярким, красивым формулам заглавий. То же самое – «Под стук трамвайных колес». Мы можем не знать, про что фильм, но мы очень хорошо почему-то представляем эту деталь, эту формулу. Так же, как отрывающуюся от бумаги муху. Так же, как мы представляем «Иваново детство» даже безотносительно самого фильма. Но – и в этом парадокс – с одной стороны, это заглавная формула, а с другой стороны, все творчество Тарковского. И то, и другое работает.

А. Н.: Я бы хотела вспомнить, что сам Летов говорил о Тарковском и фильме «Иваново детство»: «…Рок для меня своего рода детская, жестокая и опасная игра, как те игры, в которые играл маленький Иван и фильме Тарковского… Только ребенок способен на истинно великое безумство, только он способен по-настоящему безрассудно и сокрушительно дать духу! Человек при своем рождении нежен и слаб, а при наступлении смерти тверд и крепок. Все существа и растения при своем рождении слабые и нежные, а при гибели сухие и гнилые». Снова здесь эта метафора растения. Это из интервью 1990 года. Здесь стоит обратить внимание на слово «безумство», потому что лирический герой Летова всегда подчеркивает, что он сумасшедший, в противовес нормальному миру. Он нарушает законы логики, это его нормальное, как ни странно звучит, состояние.

Ю. Д.: Вот это очень интересное наблюдение, что летовский герой явно выбивается из общего состояния мира…

А. Н.: Намеренно.

Ю. Д.: И мир на него смотрит как на аномалию. Но при этом, когда идет какая-то самооценка этого героя, то в этой самооценке получается, что мир вокруг – это аномалия, а я нормальный.

А. Н.: В каком-то интервью Летов сказал: «Я мог бы быть либо сытым, либо сумасшедшим». Собственно, он, и, естественно, его лирический герой, выбирают второй путь. Герой всегда сумасшедший, нарушающий законы окружающего мира.

Ю. Д.: Но ведь тогда получается, что в этом стихотворении Летов декларирует отход от прежних своих ценностей. Если он рок представлял как детство, как игру, а теперь он вдруг говорит о том, что это «дело прошлое». Значит, он повзрослел?

А. Н.: Конечно, лирический герой меняется. Меняется от периода к периоду. Я бы выделила пять периодов творчества Летова.

Ю. Д.: Можно их обозначить? Чтобы просто было понятно, о каких хронологических рамках идет речь и, главное, где увидятся переломные моменты.

А. Н.: Как мне представляется, начальным будет период с 1983-го по 1984 год – этап формирования эстетической программы. Это ранние тексты «Посева», которые потом перешли «Гражданской обороне» по наследству. Второй – с 1985-го по 1989-й. Это время расцвета, которое я бы обозначила как этап социальной рефлексии. Летов практически в одиночку, как мы помним, выпускает девятнадцать альбомов, и многие из песен этого времени становятся программными. Потом – с 1990-го по 1993 год – период перехода от социальности к метафизике. Это как раз дилогия «Егор и опизденевшие», два альбома, о которых мы сегодня говорим. Четвертый период – с 1993-го по 1997 год – период метафизического мышления, альбомы «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия», где лирический герой уже совершенно не похож на себя десятилетней давности. И заключительный, как хронологически, так и художественно, это, конечно, период с 1997-го по 2007-й, с последним альбомом «Зачем снятся сны?».

Ю. Д.: Здесь следует сказать, что предлагаемая вами периодизация в изучении поэтики Летова не единственная, есть и немножко иные подходы к этому вопросу, что вовсе не означает, что одна периодизация будет правильной, а другая неправильной. Просто исследователи подходят с разными основаниями к тому, что считать переломными моментами. Но вот